В прокат выходит «Здесь был Юра» Сергея Малкина о том, как 30-летние лоботрясы, мечтающие стать рок-звездами получили на десять дней нового соседа — нейроотличного немого дядю одного из них (роль исполнил Константин Хабенский), который наконец-то заставит их повзрослеть. Дебютный фильм 29-летнего режиссера покорил критиков на кинофестивале «Маяк», а его предпремьерные показы сейчас собирают полные залы «Октября» — артхаусное кино давно не получало такого количества внимания. Иван Афанасьев по просьбе SETTERS Media накануне премьеры поговорил с режиссером — о любви к панку и «Олдбою», идиотских татуировках и авторских блокбастерах.
— Как ты вообще пришел к идее снимать кино? Когда это появилось? В какой момент?
— Я с детства знал, что буду снимать кино, поэтому у меня особо не было других вариантов развития.
— А «с детства» — это примерно во сколько?
— Лет с 12. Я всегда очень много смотрел кино, любил его, но не думал, что буду этим заниматься. А потом по телевизору как-то увидел «Убить Билла» — это было то самое «Кино в 21:00 на СТС». Я просто офигел. Мне казалось тогда — и сейчас кажется — что это квинтэссенция кино. Хотя, наверное, сложно сказать, глядя на мои фильмы, что это мой любимый фильм. Но вот «Убить Билла» и «Олдбой» — корейский, конечно же — это два таких эталона.
— «Олдбой» — это и мой любимый фильм.
— Да, это уровень какой-то недосягаемый. Ну и все — я увидел это, начал этим увлекаться, смотреть много. Мне кажется, мой взгляд тогда и сформировался. В школе я снимал какие-то штуки, ставил сценки. У нас был выпускной, я занимался организацией, постановкой. Я маме сразу сказал, что буду режиссером, и потихоньку пошел по этому пути.
— А мама как отреагировала?
— Она не думала, что это нужно воспринимать серьезно. У меня мама и бабушка — все. Никого в семье, кто занимался бы чем-то подобным, не было. Мама — риелтор, десять лет работала в банке. Но потом она начала меня поддерживать. Лет в 14 она купила мне камеру — такую, ручную. На то время очень крутая штука, она до сих пор у меня. И я поступил в местную киношколу в Нижнем Новгороде. Это были какие-то курсы. Там что-то снимал, делал с друзьями, монтировал.
— То есть ты прям по классике — взял камеру и пошёл снимать кино с друзьями?
— Ну да. Я снимал этюды. У меня есть друг Коля, очень творческий, много лет занимался в театральной студии, музыкант, живет в Нижнем. Мы с ним были как единомышленники — снимали, делали, монтировали. Потом я поступил в МШК на курс Алексея Попогребского и Дениса Клеблеева, но потом Денис ушел и пришел Павел Бардин.
— Ну теперь о главном! Расскажи, как возник «Здесь был Юра».
— Я долгое время — четыре года — жил с друзьями на квартире. У нас было четыре комнаты, мы все вместе жили.
— Без вредного соседа, как в фильме?
— Ну, какой-то сосед был. Но все равно герои в фильме чуть гиперболизированы. Я жил с другом, были и другие соседи, мы более-менее общались. Ну и просто с Юрой такая ситуация действительно произошла. Это дядя моего друга: при таких же обстоятельствах, которые зрители увидят в фильме, он начал жить с нами. Я бы никогда в жизни не смог такую завязку придумать сам. Если бы я ее придумал, получилось бы как-то неубедительно. Я бы сам себе не поверил. А тут, поскольку я это увидел в жизни, я подумал: блин, какие сложные обстоятельства. Поэтому титры «основано на реальных событиях» относятся к завязке фильма. Все остальное — это просто мои наблюдения, как мы жили. И я писал сценарий, исходя из того, как эти конфликты могли развиваться, чтобы фильм было интересно смотреть.
— А долго вы с ним жили?
— Ну так же, мне кажется, неделю-две. Я прописывал Юру в сценарии таким, каким его запомнил. Прописывал вещи, которые он мог делать. Какие-то вещи Константин Юрьевич (Хабенский) предлагал от себя, с какими-то я соглашался и говорил, что это супер, про какие-то говорил, что так не может быть.
{{slider-gallery}}
— А как вообще вы Хабенскому предлагали эту роль?
— Просто отправили. Кто-то предложил мне — я, если честно, не помню. Я не думал в сторону Константина Юрьевича, правда. И вот кто-то предложил, и я подумал: блин, интересно, давайте попробуем. Там все как-то просто получилось: через неделю он позвал меня в театр встретиться. Мы встретились, познакомились, поговорили. Он понял, что я хочу, что имею в виду. И, мне кажется, его заинтересовало то, что он никогда в жизни такого не делал. У него такой опыт, по сути, он все уже сыграл. Поэтому здесь он работал в каком-то новом качестве для себя.
— Мне просто интересно именно потому, что у тебя как у режиссера-дебютанта играет такой крупный и очень опытный актёр. Не было иногда ощущения, что артист довлеет над тобой своим опытом? Не было какого-то… не то чтобы стеснения, но препятствий в работе? Типа: «Такой большой артист играет у меня, у начинающего режиссера».
— У меня на площадке все равны. Неважно, какого статуса и уровня актер. Но, конечно, с пацанами я общался в одном ключе, с ним — в другом. С пацанами я чувствовал себя свободнее, а с ним не должно быть никакой фамильярности. Главное, мне кажется, для актеров такого уровня — объяснять всё. Подход «я так чувствую, я так вижу» не подходит. Если он уже вписался в наш движ, значит, он мне доверился. Но ему будет комфортно, когда он понимает, что он делает.
— Про другой каст — как он собрался? Я изначально почему-то думал, что твое альтер-эго — это как раз чувак, которого играет Денис Парамонов. Вплоть до того, что у вас усы одинаковые. Я еще думал: ничего себе, ты блондином, что ли, был? Как ты остальных артистов собрал?
— Кузя уже второй раз у меня снимается после фильма «Ветивер». Соня Райзман говорила про Машу Карпову, сыгравшую у нее в «Веселом понедельнике» и «Картинах дружеских связей» (оба фильма Райзман не раз принимали участие в фестивалях одновременно с фильмами Малкина — прим. ред.), что Карпова — ее ретранслятор. И вот мне кажется, что Кузя — мой ретранслятор, моих эмоций, чувств, взгляда на мир. Поэтому можно сказать, что я писал сценарий, уже представляя его. А Денис Парамонов… кто-то где-то когда-то про него говорил, и почему-то я был в нем уверен еще до того, как он пришел ко мне на пробы. А когда пришел, было сразу понятно, что это Олег (герой, которого сыграл Парамонов, племянник того самого Юры — прим. ред.). Как только он зашел, как только начал разговаривать, он меня сразу на второй план отодвинул, и они с Кузей начали общаться, как будто уже давно дружат. Еще есть Саша — барабанщик, они из одного театра. И Саша тоже залетел, мне кажется, за месяц до съемок. У меня была сложная задача: нужно было взять ребят, которые умеют играть на инструментах. Потому что если не умеют — это катастрофа.
—Ну да, это всегда заметно.
— Очень. Я это в фильмах всегда вижу. Я чуть-чуть занимаюсь музыкой, и как только замечаю это в кино, каким бы достоверным и прекрасным фильм ни был, я всегда спотыкаюсь об это. Когда ты в кино спотыкаешься об кино. В момент понимаешь: а, все, это кино, это не по-настоящему. Поэтому я старался этого избежать. А Саша играл на барабанах в каких-то спектаклях.
— Для меня значительная часть настроения фильма — это открывающий саундтрек Kick Chill с песней «Как говорят животные». Расскажи о них поподробнее. Почему именно они? Просто нравится группа или песни что-то отражают в фильме — мировоззрение героев, интонацию?
— У нас была задача сделать этот фильм громким — со всех сторон. Я сейчас про звук говорю. И когда после открывающей сцены, на титре «Маяка», все начали хлопать, я сразу понял: если вы здесь хлопаете — вы тогда в большой ловушке, потому что дальше будет еще круче. Я знал, что пацаны должны что-то играть, и мне не хотелось, чтобы они сочиняли свое, потому что все равно ребята, в первую очередь, для меня артисты. Мне хотелось сделать коллаборацию с какой-то группой — но не просто с группой, а с такой, чья музыка и тексты попадают в дух героев, в мой настрой и в интонацию фильма. И как это обычно бывает, Kick Chill мне просто попались случайно в «Яндекс.Музыке». Я начал их слушать — и уже представлял, как это может лечь в кино. У них правильная интонация, прикольные тексты. Мне в подборке попалась песня «Море волнуется раз». И когда там началась кульминация… там реально есть кульминация в песне! Сейчас такое не всегда встретишь, все как-то более примитивно. Я не хочу ворчать, но, мне кажется, в музыке тоже драматургия важна, как в кино. И там как раз был кульминационный момент, где Вася поет: «Мне скоро сорок, жизнь — замкнутый круг… мои соседи меня ненавидят, мои друзья меня никуда не зовут… а вдруг ты единственная, кому я теперь нужен?». Мне показалось, что это так про меня. И, может, даже не столько про меня сейчас, сколько про пацанов — тех пацанов из фильма. Я подумал: блин, если я сейчас напишу ребятам из Kick Chill, и они не согласятся — это будет катастрофа. Я написал им, мы познакомились. Это Надя и Вася. Очень приятные ребята из Брянска.
{{slider-gallery}}
— А, это девушка и парень?
— Да, они уже муж и жена, по-моему. Надя играет на барабанах, он поет. Короче, они меня тоже очень вдохновили, и я им благодарен, что они вписались. Потому что… Ну ты представляешь — к тебе приходит какой-то чел, ты не знаешь, кто он, и говорит: ребята, я хочу снять фильм, и чтобы не просто ваша музыка звучала, а чтобы актеры играли вашу музыку, выдавая ее за свою. Я бы на их месте тоже подумал — развод какой-то. Но, к моему удивлению — да, у них была какая-то доля скепсиса, но они вписались. Я тоже нервничал. Я им кидал видосы с репетиций, очень переживал, что они скажут: «Чувак, ты полный отстой. Так нельзя играть эту песню». Я помню, что они пришли к нам на одну из последних смен — на склад №3, где как раз концерт был в фильме. И когда Кузя и Денис пели «Море волнуется раз», я думал: ну все, сейчас они скажут… Я вижу, что пацаны мои начали нервничать, потому что видят, что Вася с Надей здесь. А я же не могу им сказать: «Вася, Надя, слушайте, не реагируйте». И в итоге, когда ребята спели, порепетировали, я подхожу к ним и говорю: ну что, нормально? И Вася говорит: «Блин, чувак, я впервые в жизни слышу, чтобы кто-то попадал в ноты в этой песне».
— А ты вообще какую музыку предпочитаешь? Такую вот панкуху?
— Я разную музыку слушаю, но зерно — всегда тяжелая музыка. Всегда. Но сейчас по-разному: сейчас я и блюз могу послушать, и я много слушаю русского из такого андеграунда, который мне нравится — «лезвие сеул» (проект музыканта Кирилла Занова — прим. ред.) В общем, разную музыку люблю, но потяжелее.
— Так, теперь хочу про твои короткие метры поговорить. Они так или иначе о любви между мужчиной и женщиной. Самый банальный вопрос — откуда ты берешь эти сюжеты?
— Ну да, первые два, «Накипь» и «Ветивер» — они для меня были какими-то терапевтическими. Я прорабатывал свои отношения в этих фильмах. И взгляды на жизнь на тот момент. Потом я снял «Последний фильм о любви» и назвал его именно так, потому что устал снимать фильмы про любовь. А потом подумал: блин, любовь-то может быть разная. И любовь к человеку, и к родственнику, и к дяде. Все эти фильмы были основаны на каком-то личном опыте.
— «Накипь» и «Ветивер» были очень лиричными. «Последний фильм о любви» — как мне показалось — он чуть более панковский, ироничный. «Ветивер» — очень нежное кино. А «Здесь был Юра» — там ты уже совсем уходишь вразнос, но все равно, в ядре, это очень нежное кино. Как ты балансируешь между панковостью, хулиганством и чувственностью, нежностью?
— Это, кстати, отличный вопрос. Я сам о нем часто думал. Я себе так отвечаю: вообще кино, особенно авторское кино — это автопортрет режиссера. Ты за этим никак не скроешься. Все очень быстро считывается. И вот что важно: когда я был лиричным в первых двух фильмах, я почему-то боялся себя другого. Я очень редко включал чувство юмора в кино. И не думал, что его можно делать еще более дерзким. То, как я смотрю на жизнь — я не всегда включал это до конца. Если нас вдруг читают режиссеры, то я бы настоятельно советовал: если вы отучились в киношколе, сняли диплом — снимите еще пару коротких метров за следующие 3–4 года. Потому что с каждым фильмом ты будешь узнавать себя нового. Это история как с татуировками. Вот у меня много татуировок, половина — абсолютно идиотские. И до 30 я бы вообще не делал татуировки, если бы вернуться назад. Половину бы не сделал. Сейчас мне будет 30 — и я понимаю, какие мне нравятся, а какие бы я не делал. Потому что сейчас я хоть как-то себя идентифицирую. А когда ты только растешь — это каждый год новый человек.
— Расскажи про свои предпочтения в кино и искусстве в целом. Мы про музыку немного поговорили. А что тебе нравится в кино? Вот ты сказал — «Убить Билла» и «Олдбой». Это не самые очевидные референсы, если смотреть на твои фильмы. Но есть такая проблема: в России не всегда можно снять «Убить Билла» или нечто подобное. Ты просто тупо не можешь.
— Я бы хотел, чтобы такого кино у нас было больше. Я чуть отступлю. «Убить Билла» — очень американский фильм. Во всем. Суперамериканский. А «Олдбой» — очень корейский фильм. Культура там из всех щелей лезет: как они едят, какая у них интонация, как двигается камера — все это очень… корейское. А «Убить Билла» — очень американское. И мне эти фильмы нравятся еще и потому, что культурный код в кино — это очень важно. Узнавание — очень важно. И я стараюсь над этим работать. Неосознанно, а как-то на бессознательном уровне. К вопросу, почему нельзя сделать у нас «Убить Билла» — да потому что это просто американский фильм. Он так сделан, потому что его сделал американский режиссер. Вот в чём прикол. И мне бы хотелось, чтобы у нас тоже было много фильмов, которые очень российские. В своей реальности. Вот, например, «Ночной дозор». Это супер российское кино. Это так круто — ты все узнаешь. Город, метро, время, Москва. И вампиры, интегрированные в нее. И это очень важно — чтобы узнавался дух времени. Я об этом много думаю.
{{slider-gallery}}
— Так какое ты кино любишь?
У меня как-то в последнее время пропали предпочтения, если честно. Я стал смотреть все. Перестал смотреть сильно авторское кино. Хотя недавно я впервые — вот прямо дня три назад — посмотрел фильм «мама!» Аронофски. Я не смотрел его 10 лет, потому что он меня всегда отпугивал. Все, кто его смотрел, говорили: там библейские мотивы, все такое. А я, если честно, не читал Библию. И подумал: может быть, мне будет этот фильм смотреть неинтересно. Я в итоге вообще от этого абстрагировался, и когда посмотрел… я такого никогда в жизни не видел. Меня это так впечатлило. Это мастерски сделано. Раньше, когда я учился, на меня сильно влияли режиссеры типа братьев Дарденн, Лера Германика — из российских. Твердовский мне очень нравился. Мне всегда нравилось бытовое существование в кино — когда режиссеры могут находить что-то прекрасное в бытовых вещах. А сейчас у меня нет каких-то предпочтений. Я сейчас в целом мало смотрю.
— Ну и ладно. Это я знаешь к чему? Какое бы кино ты хотел снимать? Я очень люблю этот вопрос — режиссеры всегда по-разному отвечают.
— Я скажу так: все четыре фильма, которые я снял, довольно камерные. Все три коротких метра — а третий вообще на 100% снят в одной квартире. Предыдущие — на 95%. Мне почему-то нравится снимать камерное кино. Мне нравится снимать кино дома. Снимать кухню в кино.
— Да, там вся движуха.
— Да. Но мне бы хотелось попробовать что-то большее, с большим бюджетом. Я уже где-то говорил: пример Альфонсо Куарона для меня очень правильный. Он мне нравится как режиссер авторского кино — у него есть свой почерк. Но при этом ему удалось попасть на третьего «Гарри Поттера» и сделать франшизный, серьезный фильм, очень авторским все равно. Ты этот фильм ни с чем не перепутаешь, если смотрел его работы. И это, блин, круто. Мне бы хотелось попробовать снять авторский блокбастер.
— Тебе важно, чтобы было видно тебя в кино?
— Я когда сценарий пишу, я не думаю, что «здесь должно быть видно меня». Я просто пишу свой взгляд на мир, свой взгляд на юмор, свой взгляд на любовь. И мне важно, если продюсер со мной работает, что он пришел за моим взглядом. Знаешь — «любите не себя в искусстве, а искусство в себе». Поэтому нет, у меня нет такого: «вот я там, посмотрите на меня». Мне вообще казалось, когда я делал «Последний фильм о любви», что это катастрофа, и что только мне будет смешно. Слава богу, оказалось — не только мне.
— Что ты планируешь делать дальше?
— Потихоньку работаем над этим сериалом по «Последнему фильму…». Да, я хочу сделать сериал про этих девчонок. Если честно, у меня никогда не было большого желания снимать сериал. Мне нравится смотреть хорошие сериалы, но казалось, что писать сериал — это не моя история. Но сейчас вроде нормально. Мы стараемся, и я понимаю, что хотел бы сделать именно в таком формате. Единственное, что меня немного пугает — технические ограничения. Сериал же еще быстрее, чем кино, снимается. Я боюсь потерять какую-то выразительность в художественных решениях. Я в последнее время натыкаюсь на наши сериалы и вижу, что они прям… Как сказать…
{{slider-gallery}}
— С двух дублей сняты.
— Да. И свет у них такой ужасный. Вечно они этим прибором лупят в окно — все засвечено. Мне так не нравится, конечно. Но с другой стороны, я понимаю: ни один режиссер и оператор более-менее адекватный такое бы себе не допустили просто так. Значит, это действительно временные ограничения. Если у нас получится, и мы сможем это побороть — будет круто. Я бы хотел сделать этот сериал. Пока никакой другой — и, собственно, никакие другие мне не предлагают. Я бы также очень хотел попробовать поработать в каком-то жанре. Я обожаю триллеры, особенно не очень известные. Хотя сейчас в голову пришел очень известный — «Воспоминания об убийстве». Есть еще «Я видел дьявола» — крутой корейский триллер. «Мать», который тоже снял Пон Чжун-хо. Мне бы очень хотелось поработать на территории острых конфликтов, саспенса.
— Субъективный вопрос: а ужасы тебе как?
— Я обожаю ужасы. Я недавно попал на территорию новых хорроров, которые «возвышенные» (elevated horror — жанр хоррора, где пугающее используется не ради аттракциона, а для исследования психологических, социальных или философских тем, примеры — «Ведьма», «Реинкарнация» — прим. ред.). Например, мне очень понравился фильм «Орудия». И вот перед этим у Зака Креггера был еще «Варвар», мне он даже больше понравился. Я на «Орудия» в кино пошел — поехал куда-то в Алтуфьево, потому что его нигде не показывали. Один был в зале. И все равно удивляешься, как он мастерски управляет моим вниманием. Вот это очень важный навык для режиссера. Мне хотелось бы его покачать.
— Ты бы мог снять кино по чужому сценарию?
— Блин, хороший вопрос… не знаю. Я просто никогда в жизни не читал хороших сценариев, если это не сценарии моих друзей.
— А тут у тебя оптика получается сбитая, потому что это твои друзья, или нет?
— Нет. Они мне их присылают типа: «Чувак, посмотри, что думаешь». Поэтому, может быть, оптика чуть сбита — потому что я знаю своих друзей, уже представляю, как это будет сниматься, как это будет выглядеть. Блин, не знаю. Хороший вопрос. Надо тестить. Надо смотреть. Мне никогда хорошие сценарии не предлагали.
— Это мой любимый вопрос. Я обычно спрашиваю режиссеров-пишущих — все по-разному отвечают. Вот, например, разговаривали с Владимиром Мункуевым, и он сказал, что с удовольствием бы снял сценарий Мещаниновой или Мульменко и каких-то еще любимых сценаристов. Но, говорит, если понадобится, он бы переписал весь сценарий под себя.
— Ну, в любом случае так и будет. То есть, если тебе его принесли, раз к тебе пришли, скорее всего, они понимают, что так и будет. Но тогда надо понять грань — где ты переписываешь под себя, а где уже совсем другое кино получается.
— Завершающий вопрос. В песне в начале «Здесь был Юра» поется: «Ничего не случилось опять». А что вообще должно случиться? Хотя бы у героев твоего фильма.
Слушай, на самом деле, мне кажется, у моих героев все очень случилось. И очень важно, что с этой сцены и этой строчки начинается фильм. В конце герои, мне кажется, совсем другие. Может быть, сейчас Юра уедет, и они опять начнут сраться из-за сырников, но мне кажется, что они, сами того не осознавая, изменились. То есть для меня — да, все случилось. Поэтому песня в начале фильма. Если бы она играла в конце — тогда нет. А так — я верю, что все, что нужно, случится.
