Как мастерство перестает быть главным конкурентным преимуществом, чему в таком случае должен учить университет и почему дизайнер будущего все больше похож на художника, предпринимателя и арт-директора одновременно? Обсудили с Арсением Мещеряковым, руководителем Школы дизайна НИУ ВШЭ.
— Сегодня модно говорить, что хороший вкус — это главная компетенция будущего. Ведь если нейросеть может нарисовать что угодно за секунды, единственное, что остается человеку, — решить, что именно рисовать. Вы с этим согласны?
— Я не просто согласен — это буквально мой тезис. Правда, я не люблю слово «вкус» — оно немного мещанское. Мне ближе профессиональный термин art direction.
Раньше в формуле хорошего продукта было очень много ремесла: художника определяла его рука, как скульптора — то, что он физически умел вырубить из камня. Сегодня эта парадигма меняется, потому что с помощью ИИ художник получает возможность действовать в любом стилистическом поле.
От ремесла остается прежде всего высказывание: ты выбираешь тему, идею, стиль, можешь быстро получить тысячи эскизов, но ключевым в итоге становится решение, что из этого предъявить рынку. Нам еще предстоит узнать, насколько был важен индивидуальный почерк мастера сам по себе, а насколько это было просто следствием технологических ограничений эпохи.
Возьмем, например, кино: если завтра фильм на уровне Нолана или Тарантино можно будет сделать на компьютере за несколько недель без бюджета и студии, что будет с самим Тарантино? Думаю, он останется на вершине, потому что там дело не только в технике кадра, а в решениях, которые режиссер принимает как автор. А вот судьба авторов, чья уникальность сильнее завязана на производственном мастерстве, — вопрос уже не такой однозначный.
{{slider-gallery}}
— Можете декомпозировать art direction на конкретные компетенции?
— Если говорить высоким штилем, арт-директор — это и есть современный творческий человек. Когда ремесло теряет прежнюю долю в творчестве, на первый план выходит несколько вещей.
Первая — насмотренность: культурный человек начитан, насмотрен, «надуман» — всё, что мы создаем, стоит на огромном культурном фундаменте. Сама информация сегодня доступна каждому — важно понимать, где ее искать и как она связана в контексте.
Вторая — системное мышление: нужно видеть систему, понимать и чувствовать ее. ИИ уже очень силен как генератор, но на сложных, сущностных задачах его ограничения хорошо заметны.
Третья — концептуальное мышление: способность соединять разные элементы так, чтобы возникал новый ракурс. ИИ неплохо накидывает варианты, но важен не перебор идей, а способность выбрать ту, которая кого-то заденет.
Еще дисциплина — обычная (дедлайны, скорость, производительность) и творческая, то есть способность отсекать шелуху и выбирать то, что имеет значение.
И наконец, нужны маркетинговые навыки: конкуренция будет только жестче и можно прекрасно реализовать идею, но так и не донести ее до публики.
— Насмотренность и маркетинговые навыки, очевидно, можно развивать. А системное или концептуальное мышление? В какой мере это врожденные качества? Вы учите этому студентов?
— Конечно.
Представьте, я спрашиваю: мускулатура Шварценеггера врожденная или приобретенная? Ответ — и то и другое. У кого-то мозг от природы чуть больше предрасположен к одному, у кого-то — к другому, но тренировать можно любого: результаты будут разные, но развитие произойдет в любом случае.
Методика простая — постоянно этим заниматься. Мозги развивать, мне кажется, даже проще, чем тело.
— Как именно тренируются эти качества в рамках учебной программы?
— Практически любой проект можно улучшить системным мышлением.
В первую очередь необходимо научиться отличать сущностное от «финтифлюшек»: проект может быть красиво исполнен, но банален по смыслу, а может быть выстроен так, что все в нем связано — начало рифмуется с концом. Важна унификация: умение увидеть, что разные вещи сводятся к одному принципу. Плюс элементарная логика и критическое мышление: способность смотреть на свой проект с разных позиций и проверять, работают ли связи, которые ты в нем видишь.
И еще принцип: проекты должны быть сложными — на простых задачах системное мышление не тренируется. Нужно построить сложную систему, удержать в голове массу связей, а затем научиться редуцировать ее до ясных смыслов.
— А концептуальное мышление?
— Оно похоже, но это другая вещь. Можно прекрасно выстроить систему без всякой новой концепции. Например, вы построили систему продажи апельсинов на рынке — это системное мышление. А если решили продавать вместо апельсинов оранжевые шарики, это уже концептуальный жест, новый ракурс, не гарантированно успешный.
Идеальная ситуация — придумать новую концепцию, выстроить вокруг нее систему, донести до аудитории и оформить все это на высоком уровне, опираясь на насмотренность. Тренируется это только через проекты.
{{slider-gallery}}
— Как эти принципы воплощаются в подходе школы?
— Студенты делают очень много проектов: минимум два за модуль, четыре модуля в год, то есть восемь проектов. Они включают индустриальные дизайнерские задачи и концептуальные художественные — это две стороны одной медали, art и design.
С одной стороны, современный человек должен быть прагматичным и индустриальным. Просто нарисовать красивую картинку уже никому не нужно. С другой — он должен быть художником, способным придумать нечто неформатное: необходимость развивать собственный почерк никуда не исчезает, меняется только то, что мы этим словом называем.
Мы давно говорим о проектном образовании, и сейчас другого образования, мне кажется, быть просто не может. Представьте экзамен на знание: если у человека не отобрать телефон, смысл теряется, ведь он найдет любой ответ; но если отобрать, тоже возникает вопрос «Зачем?», ведь в реальной жизни телефон у него всегда при себе.
— Если тесты больше не работают, что приходит им на смену?
— Классические тесты мы никогда особенно не использовали, с самого начала был просмотр: проект на цифровой платформе обсуждает комиссия из нескольких преподавателей, включая внешних экспертов.
Но и эта модель становится вчерашним днем: у комиссии есть физические ограничения — на студента максимум 10–15 минут, и значительная их часть уходила на ремесленные вопросы вроде аккуратности презентации. А теперь два человека с помощью ИИ могут сделать одинаково аккуратную подачу, то есть аккуратность перестает быть актуальным критерием.
На первый план выходят идея, система, концепция, способность затронуть людей. За десять минут комиссия не всегда способна это оценить. Поэтому я думаю, что в будущем студента в значительной степени будет оценивать публика — не хочется сводить это к слову «лайк», но в основе будет именно востребованность проекта рынком, аудиторией, сообществом.
Здесь особенно важно соединение двух ролей: художника и дизайнера. Художник проецирует в работу свою личность, дизайнер отвечает за индустриальную составляющую. Я бы даже поставил художника на первое место, а дизайнера — на второе.
— Как выстраивать учебную программу, когда технологии меняются настолько быстро, что даже профессионалы не всегда успевают за новыми инструментами?
— Для нас эта проблема не появилась вместе с ИИ — мы решали ее системно еще при создании школы. Формально программа почти не меняется. Она включает четыре блока: проектирование, технологии, арт-практика, история и теория искусства. Но внутри есть карта креативных компетенций, которую мы меняем постоянно. Появляется новый инструмент — корректируем задания, теги, содержание модулей.
Но здесь возникает более фундаментальный вопрос: зачем вообще сегодня нужен университет? Я уверен, что идея преподавателя как транслятора знаний мертва — скоро это будут делать ИИ-ассистенты. Преподаватель нужен для другого. А именно чтобы выстраивать проектную траекторию студента, который еще не знает, что сейчас востребовано и какой опыт ему нужен следующим. Задача кафедры — определить эту траекторию и работать с человеком как ментор и арт-директор.
Подчеркну: речь не о траектории знаний, а о траектории проектов. Иначе можно десятилетиями заставлять студента рисовать гипсовую голову карандашом просто потому, что так принято.
Сейчас мы работаем над специализированными ИИ-ассистентами для студентов. В отличие от обычного ChatGPT, они будут знать проектную траекторию человека и смогут сказать: «Сегодня тебе не нужно уходить в эту тему, сосредоточься на своем задании».
{{slider-gallery}}
— То есть ценность университетского образования сегодня — это не знания, а система?
— Технологии, безусловно, дают человеку возможности для самообразования. Но я бы поставил вопрос так: а может ли возникнуть человек, способный к полноценному самообразованию, и откуда он возьмется? Почему тогда не отказаться и от средней школы?
Человек так не устроен: есть этапы взросления, и студенческий возраст, примерно 17–24 года, — очень важная фаза формирования личности. Вопрос не только в знаниях, а в том, как проходит этот период жизни: в слабом университете он проходит бесполезно, а хороший создает множество вещей помимо передачи информации — среду, связи, проекты, конкуренцию, комьюнити. Это одна из причин, почему американские университеты стоят так дорого: важная часть продукта — сообщество и связи.
— А что происходит с классическими дисциплинами — например, с историей искусства?
— Мы сейчас перестраиваем программу по истории искусства и делаем проект «Фрагменты». В его основе лежит система таймлайнов: это значит, что каждую тему мы помещаем в исторический контекст и раскладываем на 13 ключевых пунктов, не больше и не меньше. Ограничение искусственное, но методологически полезное. Скажите «Сделайте таймлайн русского искусства XX века» — и вы будете вынуждены либо декомпозировать материал, либо унифицировать его.
Система работает как матрешка: любой из 13 пунктов можно раскрыть в новый таймлайн и так двигаться всё глубже, получая карту, в которой человек должен ориентироваться. Студенту необязательно помнить подробную биографию Наполеона или Ван Гога, но он обязан понимать, когда существовал каждый из них и в каком контексте. Без карты человек не понимает, куда положить информацию из отдельной лекции.
Если вы хотите рассказать о Дюрере, сначала нужно поместить его в контекст — немецкое искусство, исторический период: человек должен понимать генезис темы и ее место на временной шкале.
— Насколько важно, чтобы преподаватели сами оставались практиками?
— Мы к этому стремимся, хотя определенное выхолащивание неизбежно: практик начинает преподавать и постепенно смещается в теоретика. Но наша школа работает и как действующая дизайн-студия — с заказами, конкурсами, двумя галереями; поэтому преподаватели в основном остаются практиками. Даже преподаватели истории искусства — практики в своей сфере: исследователи, авторы текстов.
— Если давать совет абитуриенту, который сегодня выбирает направление, какие области дизайна наиболее уязвимы перед ИИ? И что с большей вероятностью сохранится через пять — десять лет?
— Я вообще не думаю, что мы наблюдаем исчезновение профессий: мы наблюдаем резкое повышение производительности труда — возможно, самое резкое за всю историю цивилизации. Компьютеры повысили ее в два-три раза, ИИ в некоторых видах работы способен повысить в десятки раз. А значит, один человек может делать значительно больше, поэтому умирать будут не профессии, а специализации.
Например, граница между иллюстратором и графическим дизайнером уже размывается — мы сами объединяем программы в более крупные кластеры. Когда человек делает детскую книгу, бессмысленно разделять иллюстратора и дизайнера — постепенно это будет один человек, который придумал книгу, проиллюстрировал, собрал, а возможно, еще и написал текст и сам вывел продукт на рынок.
При этом предметным дизайном я бы рекомендовал заниматься всем. Это пока одна из областей, где ИИ не способен полностью заменить человека.
В целом, думаю, можно сказать, что специалисту будущего нужно будет владеть одновременно современными технологиями и древними технологиями творчества. Становиться более междисциплинарным и более сильным, в том числе как автор высказывания. Быть художником — уже не специализация и не выбор, а навык.
{{slider-gallery}}
— Вы отслеживаете трудоустройство выпускников?
— Да, отслеживаем и хотим развивать отдельный ресурс, посвященный их успехам. Но с классической статистикой трудоустройства у нас связан забавный анекдот. Однажды нам сказали, что у Школы очень плохие показатели, потому что слишком много студентов и выпускников работают в сфере питания. Разобрались — выяснилось, что дизайнеры получают деньги от ресторанов за брендинг и упаковку, а статистика записывает их в «сферу питания», будто они официанты.
Вообще, разные направления устроены совершенно по-разному. Гейм-дизайнер чаще работает в крупной студии: большие игры пока требуют больших команд. Хотя один из наших выпускников, Олег Киселев, основал собственную инди-студию Callback, известную по играм «КЛЕТЬ» и «Кужлевка».
Графическому дизайнеру необязательно идти в агентство, у него может быть собственная студия, даже из одного человека. Некоторые выпускники находят себя в зарубежных компаниях: например, Настя Вавилова, выпускница направления программы «Иллюстрация. Базовый курс», сейчас работает в лондонской студии Make-Ready.
В моде у нас есть настоящие звезды. Например, Роман Зимогорский, который получил грант концепт-стора КМ20, также у него в портфолио — авторский перформанс в ГЭС-2, публикации в ведущих изданиях, включая обложку португальского Vogue и работа со знаменитостями, такими как Вика Салават, Катя IOWA, Ольга Карпуть и другие.
Или Илья Мигмун, тоже выпускник направления «Мода», чьи работы носят Рената Литвинова, Марк Эйдельштейн, Ксения Чилингарова и Катя IOWA. Один из образов дизайнера выбрала для съемки в Нью-Йорке Cardi B — платье для артистки специально отправляли из России.
Каждый год мы проводим показ выпускников направления «Мода», часто на нем присутствуют эксперты отрасли и сторонние зрители. В этом году один из наших студентов, очень талантливый, накануне финального показа отказался в нем участвовать, сказав: «У меня ничего нет, всё раскупили». К этому моменту он уже продал работ на 300 тыс. руб.
Усреднять «трудоустройство дизайнера» по одной шкале бессмысленно. Мы вообще стараемся готовить студентов к самостоятельной карьере и не считаем единственным вариантом успеха ситуацию, когда человек годами сидит в чужой студии. Более того, когда к нам приходят работодатели с предложениями, которые кажутся им щедрыми для студентов, те часто просто не откликаются, потому что уже зарабатывают больше. У нас студенты начинают работать примерно со второго курса.
Это, наверное, самый важный результат проектного образования: человек еще до выпуска перестает воспринимать профессию как то, к чему приступит после диплома. Он уже находится внутри индустрии, а университет должен не столько объяснить, что нужно знать, сколько помочь понять, что делать дальше.
{{slider-gallery}}
— Вы заговорили об увеличении производительности труда. Можно ли сказать, что в этих условиях большие агентства начинают терять актуальность?
— С одной стороны, да: уровень выпускных работ растет, дизайнер может выйти на рынок самостоятельно (или могут выйти маленькой командой из двух-трех человек) и быть конкурентоспособным. В этом смысле большие агентства как традиционный работодатель могут терять значение.
Но параллельно есть противоположная тенденция — гигантская монополизация индустрии вокруг Google, Apple, платформенной экономики. Мне кажется, эти процессы друг другу не противоречат: крупные структуры создают инфраструктуру, внутри которой действуют маленькие независимые производители.
Посмотрите на журналистику: когда-то, чтобы быть журналистом, требовались здание, типография, бренд издания. Сегодня от этого не осталось практически ничего. С искусством может произойти похожая трансформация.
— Получается, дизайн постепенно будет двигаться в сторону прямого диалога с потребителем?
— Мне кажется, да. Многие самые известные дизайнеры уже работают так в моде, предметном дизайне, мебели: в конечном счете не с корпоративным заказчиком, а с человеком, который покупает продукт. У графического дизайна исторически была сильная B2B-составляющая, но если маленькая студия способна выдать результат того же уровня, что и большая, — а платформенная экономика этому только помогает — появляется возможность работать напрямую с публикой.
И тут возникает вопрос: если дизайнер все больше работает в B2C, где вообще граница между дизайнером и художником? Художник как раз исторически работает напрямую с публикой, поэтому умение чувствовать аудиторию будет становиться все важнее.
— Как в таком случае художник будет зарабатывать?
— Художник может стать в каком-то смысле блогером, только с другой моделью монетизации. Сегодня он продает физическую работу за условные 10 тыс., а можно продавать цифровой файл за 500 руб., но огромному количеству людей. Если у художника 100 тыс. или 1 млн подписчиков и часть аудитории регулярно что-то покупает, экономика становится совершенно другой.
Мы отчасти работаем с этой концепцией на платформе школы, где представлены работы студентов, и готовим ярмарку Art Media. Это масштабная фиджитал-ярмарка тиражного искусства, то есть она будет проходить в цифровом пространстве, но с физическим представительством на одной из крупных московских площадок. Планируем на первую половину 2027 года.
Почему это важно?
Представьте условного Бэнкси с аудиторией в десятки миллионов в соцсетях, но монетизация идет не через рекламу, а через прямые продажи. Художник выпускает дроп цифровых работ, файл связан с print-on-demand — можно напечатать репродукцию, футболку, что угодно, — и он расходится по миру практически без логистических ограничений. Технологически мы движемся именно туда.
Особенно в цифровом искусстве: когда оно будет создаваться почти полностью с помощью ИИ, люди вряд ли захотят платить большие деньги за сложное исполнение, ведь оно перестает быть дефицитом. Сегодня существуют успешные NFT-креаторы, но, на мой взгляд, в это поле будут заходить и классические художники. И вокруг этого должна появиться индустрия.
— Вы учите студентов созданию личного бренда, продвижению и работе с соцсетями?
— Мы скорее создаем условия, в которых им приходится этому научиться. Мне не нужно объяснять, как открыть аккаунт в конкретной соцсети — студент разберется в этом в тысячу раз быстрее меня. Моя задача — создать среду, где продвижение проекта становится частью результата.
На нашей платформе у студента есть цифровое портфолио. Громкий отклик на него, то есть большое количество лайков и репостов, добавляет дополнительные баллы. То есть ученик естественным образом должен привлекать внимание, приводить аудиторию, получать реакцию. Лайки в каком-то объеме превращаются в часть зачетки — не потому, что лайк сам по себе мерило качества, а потому, что студент тренируется работать в реальной конкурентной среде.
{{slider-gallery}}
— Сегодня российский рынок во многом ограничен в доступе к глобальным технологическим продуктам. Насколько сильно это чувствуется в образовании и в индустрии?
— Это одна из существующих проблем, и ее нужно преодолевать, потому что любая изоляция, добровольная или вынужденная, пользы не приносит. Российские художники, дизайнеры, весь креативный мир должны оставаться частью глобального мира — в этом возможность развития.
Способы обхода ограничений креативные люди найдут, но вопрос в тех, кто еще только должен стать частью индустрии. Крайне опасно отсечь их от современности. Россия исторически оказывала огромное влияние на мировую культуру через литературу, кино, искусство — я не понимаю идеи, что мы должны сознательно оказаться на периферии.
— Школа дизайна продолжает международную экспансию? В предыдущих интервью вы говорили об Армении, о планах на ОАЭ и Индию.
— В Армении действует наша программа, продолжается диалог с индийскими коллегами, активно общаемся с Китаем. При этом контакты существуют и со странами, которые сейчас принято называть недружественными. На уровне дизайнеров и культурных институций эта «недружественность» ощущается совсем иначе, чем на политическом уровне.
— А насколько конкурентно российское дизайн-образование на международном рынке?
— Я не согласен с представлением, будто любой британский или американский вуз автоматически на порядок сильнее российского. Есть, например, рейтинг World Brand Design Society: в сезоне-2021/22 и -2023/24 наша школа занимала первое место в мире по числу наград на международных студенческих конкурсах, а с сезона 2024/25 уступает только одному американскому дизайн-колледжу — San Diego City College.
Российский авангард и советский ВХУТЕМАС наряду с немецким Баухаусом однажды уже сформировали язык мирового дизайна — сегодня мы продолжаем эту традицию, но на новом витке.
Мы взяли проектный метод и упаковали его в цифровую экосистему: студент выпускается не просто с оценками за семестр, а с публичной историей реальных проектов и рыночной практикой. Этот образовательный конвейер нового типа — наш главный экспортный продукт, который мы сейчас и выводим на глобальный уровень.
