В последние годы в России ужесточились регуляторные практики в отношении кино и онлайн-кинотеатров: от запрета на выдачу прокатного удостоверения за «дискредитацию традиционных ценностей» до проверки фильмов Минкультом на соответствие тем же «ценностям» по запросу — разумеется, отечественная практика здесь не единственная в мире. Кинокритик Иван Афанасьев изучил историю вопроса и рассказывает о том, как кино и ТВ цензурируются и цензурировались в разное время еще в пятнадцати странах — среди них есть как «ожидаемые» позиции вроде Китая и Афганистана, так и весьма неожиданные, например развитые европейские демократии. Спойлер: есть и хорошие новости — цензура рано или поздно заканчивается.
История австралийской киноцензуры началась еще в 1910-х годах, когда власти штатов начали вводить первые запреты на фильмы о бушрейнджерах — местных разбойниках (см. фильм «Подлинная история банды Келли»). Чиновники всерьез опасались, что «героизация бандитов» на экране спровоцирует рост преступности в реальности — благодаря этому запрету очень популярный среди публики жанр был уничтожен практически на корню. В 1917 году контроль стал централизованным с появлением Федерального совета по цензуре, и с тех пор в ДНК австралийской системы закрепилась жесткая связка между кинопроизводством и полицейским надзором. В отличие от многих западных стран, здесь цензура всегда носила «силовой» характер, и государство брало на себя роль бескомпромиссной няньки.
Сегодня за фильтрацию контента отвечает Австралийская классификационная комиссия (ACB), действующая на основе закона 1995 года. Хотя формально орган занимается классификацией, его главным оружием остается рейтинг Refused Classification (RC), или «Отказ в классификации», который фактически накладывает на произведение статус нелегального товара. Если фильм получает RC, его запрещено не только показывать в кинотеатрах, но и продавать, ввозить в страну или даже хранить в личной коллекции. При этом полиция наделена правом проводить рейды для изъятия таких материалов.
{{slider-gallery}}
Подобный «силовой сюрреализм», как его называли в местной киносреде, преследовал индустрию десятилетиями: под запретом или с цензурной резней оказывались шедевры Годара и Антониони и, разумеется, «Техасская резня бензопилой». Даже такая классика, как «Фотоувеличение» того же Антониони, выходила в прокат настолько кастрированной, что критики сравнивали ее с немыми комедиями начала века. Все, что было связано с наготой, включая целые куски фильма, вырезали, из-за чего плавное, медитативное кино превратилось в странный набор джампкатов.
Формальное смягчение системы произошло лишь в 2011 году, когда после десятилетий борьбы из-под запрета был «освобожден» фильм «Сало, или 120 дней Содома» Пазолини. Тогда же был введен рейтинг R18+, что должно было покончить с практикой тотальных банов. Однако на деле цензура просто сменила формат: сегодня рейтинг RC используется для мгновенной блокировки онлайн-контента и стримов в социальных сетях. Австралия по-прежнему удерживает статус самой строгой западной демократии, где старые законы о защите морали позволяют государству контролировать цифровое пространство так же жестко, как когда-то оно контролировало кинозалы с помощью полиции.
{{slider-gallery}}
История афганской киноцензуры — это летопись радикальных по своему накалу эпизодов. В 1960–70-е годы индустрия переживала «золотой век»: в Кабуле без перебоев и в большом количестве работали современные кинотеатры, а государственная киностудия «Афганфильм» выпускала прогрессивные для региона драмы. Например, «Рабиа Балхи» (1974) — масштабная историческая лента о легендарной афганской поэтессе. Фильм был примечателен тем, что фокусировался на сильном женском персонаже, ее любви и праве на творчество. В съемках участвовали тысячи статистов, а костюмы и декорации соответствовали уровню серьезных международных постановок. В кинотеатрах (например, легендарных Ariana Cinema и Bakhtar Cinema) наравне с местными фильмами показывали голливудскую, а также индийскую кинопродукцию.
Все изменилось в 1996 году с первым приходом к власти Талибана (организация признана террористической и запрещена в РФ). Цензура приняла форму тотального уничтожения: кино было объявлено «инструментом сатаны», телевизоры разбивали кувалдами, а видеокассеты публично сжигали на кострах. За пять лет их первого правления киноиндустрия была буквально стерта с лица земли. После 2001 года начался период болезненного восстановления, но даже тогда цензура оставалась глубоко консервативной, жестко реагируя на любые темы, которые могли «оскорбить афганскую честь» или исламские нормы.
Сегодня за контроль над медиасредой отвечает Министерство пропаганды добродетели и предотвращения порока. У этого органа нет системы возрастных рейтингов в привычном понимании — существует лишь бинарная логика: «дозволено» или «греховно». Главным юридическим и моральным мерилом выступает шариат в его самой радикальной трактовке. С 2021 года министерство издало серию директив, которые запрещают показ фильмов с участием женщин-актрис, а также любых лент, где критикуются действия властей или демонстрируются «неисламские», проще говоря — западные, ценности.
Главный подвиг афганского сопротивления цензуре — это спасение национального архива. В 1996 году сотрудники «Афганфильма», рискуя жизнью, спрятали тысячи уникальных кинолент за фальшивой стеной внутри здания студии. Когда талибы ворвались в архив, они сожгли лишь те копии, что лежали на виду, не подозревая, что за кирпичной кладкой скрыто почти все кинематографическое наследие страны. В новейшей истории репрессии приобрели персональный характер: Сахра Карими, первая женщина-директор «Афганфильма», была вынуждена бежать из Кабула под звуки выстрелов сразу после падения правительства, так как само ее творчество и статус были приговором со стороны новой власти.
{{slider-gallery}}
Киноцензура в Великобритании официально оформилась в 1912 году с созданием Британского совета киноцензоров (BBFC). По иронии судьбы его создали сами кинопрокатчики в надежде избежать произвола местных властей, но орган быстро стал самостоятельной консервативной надстройкой. В первой половине века под запрет попадало все — от критики монархии до «неуважительного изображения» религии. Однако настоящий цензурный террор начался в 1980-х годах с приходом эпохи домашних видеокассет. Власти оказались не готовы к тому, что разнообразные ужастики из-за границы попадут в гостиные добропорядочных граждан, что спровоцировало одну из самых громких медиапаник в истории страны. Особенного упоминания заслуживает ситуация с так называемыми video nasties.
Суть феномена video nasties («видео-гадостей») заключалась в юридическом вакууме и агрессивном маркетинге первых видеосалонов. В начале 1980-х фильмы на кассетах не подлежали обязательной проверке цензоров, в отличие от кинотеатрального проката, что позволило дистрибьюторам наводнить рынок низкобюджетными европейскими и американскими хоррорами в нефильтрованном виде. Чтобы выделиться на полках, издатели использовали максимально провокационные обложки с изображениями пыток, а рекламные кампании сознательно подчеркивали «запретность» контента. Именно доступность ультранасилия в обычных лавках у дома, где кассету мог взять любой подросток, вызвала шок у консервативной общественности. Для активистов во главе с печально известной учительницей Мэри Уайтхаус термин nasties стал синонимом моральной эпидемии, способной, по их мнению, разрушить психику поколения.
Этот общественный испуг привел к полномасштабной охоте на ведьм и принятию в 1984 году закона Video Recordings Act. Документ наделил BBFC правом фактически запрещать любые фильмы и ввел уголовную ответственность за торговлю несертифицированным кино. Полиция начала рейды по спискам «непристойности», выпущенным прокуратурой (DPP). В список «непристойностей» вошло более 150 картин, среди которых были, например, «Нечто» Джона Карпентера, «Суспирия» Дарио Ардженто и «Рассвет мертвецов» Джорджа Ромеро. Доходило до абсурда: например, полиция конфисковала довольно безобидный мюзикл «Самый приятный бордель в Техасе» с Долли Партон — видимо, перепутав его с хоррором «Дом на краю парка», итальянским ремейком «Последнего дома слева» Уэса Крэйвена (кстати, тоже включенного в список video nasties). В 2021 году режиссерка Прано Бэйли-Бонд сняла фильм ужасов «Цензор», рассказывающий историю девушки, которая цензурирует «гадости» и обнаруживает в одном из таких фильмов сцену из собственного прошлого.
{{slider-gallery}}
Сегодня британская цензура остается одной из самых дотошных на Западе, часто действуя методом «рекомендательного шантажа»: режиссуру присылают список правок («вырежьте 10 секунд здесь и уберите этот кадр там»), без которых фильму дадут «непроходной» рейтинг R18, хоронящий прокат. Фокус сместился на «имитацию опасного поведения» и жестокое обращение с животными. Процесс «реабилитации» старых запретов идет до сих пор: например, итальянский фильм ужасов «Дочь оборотня» спустя ровно полвека выходит на Blu-ray без купюр под названием «Женщина-оборотень». Тем не менее система стала прозрачнее: BBFC теперь публикует подробные отчеты, где по секундам расписано, что именно и почему было вырезано.
Немецкая система контроля — одна из самых запутанных в мире. Она базируется на «двух китах»: добровольной саморегуляции (FSK) и государственной защите молодежи (BPjM). Центральным инструментом цензуры является Bundesprüfstelle für jugendgefährdende Medien (сокращенно BPjM), оно же Федеральное бюро по защите несовершеннолетних в медиасреде. Здесь нужно упомянуть Jugendschutzgesetz (сокращенно JuSchG) — закон «О защите молодежи», который устанавливает жесткую юридическую ответственность за продажу и показ несовершеннолетним контента без соответствующих возрастных меток. Он наделяет государство правом «индексировать» и фактически скрывать от общества любые фильмы или игры, признанные излишне жестокими или прославляющими насилие.
Закон суммировал все прошлые цензурные практики и был принят в апреле 2003 года как не вполне логичная реакция на случившуюся за год до этого трагедию в городе Эрфурт, когда 19-летний Роберт Штайнхойзер открыл стрельбу в гимназии Гутенберг (тогда еще казалось, что во всех чудовищных школьных шутингах надо винить поп-культуру). Собственно, исполнением закона и занимается Федеральное бюро по защите несовершеннолетних в медиасреде. Оно ведет список — «Индекс», куда попадают ленты, признанные чрезмерно жестокими или «прославляющими насилие». Если фильм индексирован, его запрещено рекламировать, выставлять на витрины магазинов и продавать несовершеннолетним. О нем нельзя даже писать в прессе в положительном ключе. Он продолжает существовать «под прилавком», но для массового потребителя фактически исчезает.
Но самая жесткая мера — это «Конфискация» (Beschlagnahme) на основании Уголовного кодекса (статья 131). Если суд решит, что фильм нарушает закон, его объявляют вне закона. В этом случае полиция имеет право изымать тиражи из магазинов, а за его распространение грозит тюремный срок. Именно из-за этого параграфа многие мировые хиты десятилетиями выходили в Германии в «кастрированном» виде: издатели вырезали по 10–15 минут экранного времени, чтобы избежать судебного преследования. Один из самых известных кейсов — история с фильмом «Зловещие мертвецы» Сэма Рэйми. Лента была конфискована судом и находилась под запретом более 30 лет. Любые попытки выпустить ее официально пресекались, пока в 2016 году юристы не смогли доказать, что современный зритель воспринимает это насилие как гротеск и комикс, а не как реальную угрозу. Аналогичная судьба постигла «Рассвет мертвецов» Джорджа Ромеро и «Пятницу, 13-е»: немецкие зрители годами смотрели версии, где были вырезаны практически все ключевые сцены.
{{slider-gallery}}
Индийская цензура считается одной из самых строгих и непредсказуемых в мире. Всем заправляет Центральный совет по сертификации кинофильмов (CBFC), который в народе называют просто «Цензурный комитет». Главная особенность Индии в том, что цензоры здесь обладают почти безграничной властью: они могут потребовать вырезать сцену, изменить диалог или вовсе запретить фильм к показу, если он «угрожает общественному порядку» или «оскорбляет чувства» (а оскорбить их в многонациональной Индии очень легко).
{{slider-gallery}}
Но настоящие серьезные проблемы начинаются, когда кино касается трех «запретных» тем: религии, политики и Кашмира (очаг не стихающего напряжения между Индией и Пакистаном). Фильмы, которые хотя бы намеком критикуют действия армии или правительства, годами лежат на полках. Например, широко известен скандал вокруг фильма «Помада под моей паранджой», ставший одним из самых громких провалов индийского «Цензурного комитета». Изначально цензоры Совета по сертификации посчитали, что в фильме «есть заразительные сексуальные сцены, оскорбительные слова, аудиопорнография и не деликатный подход к одной конкретной части общества». Таким завуалированным образом власти называли якобы «оскорбление чувств мусульманской общины», хотя на деле их, скорее всего, напугал образ женщины в бурке, открыто заявляющей о своих сексуальных желаниях и праве на свободу.
В итоге режиссеру удалось отвоевать право на прокат через Апелляционный трибунал, доказав, что страх чиновников перед «деликатными темами» — это лишь попытка сохранить патриархальные устои, запрещая женщинам на экране иметь собственные мечты и страсти. Еще одна уникальная (и довольно смешная!) черта индийской цензуры — борьба за здоровье нации прямо во время сеанса. Каждый раз, когда герой на экране закуривает или выпивает, в углу кадра обязательно появляется огромная предупреждающая надпись, а перед фильмом зрителей заставляют смотреть длинные и зачастую пугающие социальные ролики о вреде табака. Без них фильм просто не допустят до экрана (вот тут можно посмотреть один из таких роликов — и от души посмеяться, как делают и сами зрители в Индии).
История противостояния власти и кино в Иране началась задолго до Исламской революции. Первый синефил страны Мозафереддин-шах Каджар еще в 1900-х привез камеру из Парижа, но столкнулся с фетвой духовенства против «движущихся картинок». При династии Пехлеви цензура носила светский характер: шах Реза-хан запрещал документальный фильм «Трава» (1924) за изображение нищеты кочевников, мешавшее образу прогрессивной страны. В 1960-х вестернизация породила жанр filmfarsi — развлекательное кино с короткими юбками и веселыми песнями в кадре, которое соседствовало с зарождающейся иранской «новой волной». Прорывом стала социально-критическая «Корова» (1969) Дарьюша Мехрджуи: ее тайно вывезли в Венецию, а в Иране разрешили к показу лишь с титром, гласящим, что события происходят 50 лет назад.
11 февраля 1979 года Исламская революция радикально изменила правила игры. Кинотеатры жгли (трагедия в кинотеатре «Рекс» унесла сотни жизней), а новую индустрию подчинили Министерству культуры и исламской ориентации (да, оно правда так называется). Цензура в Иране — изощренней некуда, ведь она регулирует саму «физику» взаимодействия людей. Главный запрет касается прикосновений между мужчиной и женщиной. Чтобы передать близость, режиссеры создали уникальный язык символов: герои подолгу смотрят друг на друга или передают стакан воды через посредника — что в глазах зрителя тут же становится максимально интимным жестом. Это виртуозно демонстрирует, например, Асгар Фархади в фильме «Развод Надера и Симин». Так возник феномен «детского кино» (например, «Бегун» Амира Надери или «Где дом друга?» Аббаса Киаростами), где через невинные диалоги маленьких героев режиссеры протаскивали социальную критику и показывали современную им нищету. Оцените масштаб контроля: цензоры требуют, чтобы женщины были в хиджабах даже в сценах сна в собственной спальне.
{{slider-gallery}}
Символом сопротивления этой системе стал Джафар Панахи, которому в 2010 году запретили снимать кино на 20 лет. Он ответил на это партизанскими методами: фильм с ироничным названием «Это не фильм» он снял дома на айфон, а флешку с ним спрятали в праздничном пироге и тайно переправили на Каннский фестиваль. Позже он снял «Такси», установив регистратор в машине и скрыв имена участников фильма в титрах. Похожий путь прошел Мохаммад Расулоф: за фильм о смертной казни «Зла не существует» он получил срок, а в 2024 году, после приговора к восьми годам тюрьмы и бичеванию за картину «Семя священного инжира», тайно бежал через границу, чтобы лично представить ленту в Европе. В условиях, когда на съемочных площадках (как у семьи Махмальбаф) могут происходить теракты, иранское кино продолжает жить в двух плоскостях: официальной и подпольной, существующей на жестких дисках в двойном дне чемоданов.
История канадской киноцензуры — это затяжная война между ультраконсервативным прошлым и статусом самой раскрепощенной киноплощадки Северной Америки. В первой половине века главным цензором страны была католическая церковь, особенно в Квебеке. До 1960-х годов священники могли в одностороннем порядке запретить фильм, если он казался им «аморальным», что превратило провинцию в зону культурного застоя. Однако в 1970-х ситуация радикально изменилась: Канада приняла налоговые льготы для кинопроизводства, что породило эпоху tax shelter. Так называлась действовавшая в Канаде c 1975 по 1982 год государственная программа, позволявшая частным инвесторам списывать в налоги до 100% вложений в кинопроизводство, что спровоцировало взрывной рост индустрии. Страну наводнили дешевые хорроры и эксплуатационное кино, которые были слишком смелыми для США, но идеально подходили для канадских студий.
{{slider-gallery}}
Другой важный пласт канадской системы — защита национальной индустрии от поглощения Голливудом. Организация CRTC установила жесткие квоты на канадское «участие» в производстве фильмов, что иногда приводило к абсурдным ситуациям, когда картине могли отказать в статусе «национальной», если в ней было слишком много американских актеров или съемочная группа была недостаточно укомплектована местными кадрами. В то же время Онтарио долгое время оставалось оплотом строгости: местный совет цензоров (OFRB) в 1980-х годах обладал правом вырезать любые сцены, которые казались им чрезмерно жестокими, что заставляло дистрибьюторов готовить специальные «канадские» версии мировых хитов.
Сегодня Канада перешла к окологолливудской системе классификации, но наследие жесткого контроля сохраняется в виде строгих правил относительно изображения реального насилия и сексуализированного контента. При этом канадские провинции до сих пор имеют право на собственную цензурную политику, что создает прецеденты, когда фильм, разрешенный в Торонто, может спокойно столкнуться с ограничениями в более консервативных регионах. Тем не менее путь от церковных запретов до признания Кроненберга национальным достоянием показывает, как власти и общество научились лавировать между «защитниками морали» и местными гениями, превратившими страну в полигон для радикальных киноэкспериментов.
Ранее мы уже подробно писали о китайском кино, в том числе о цензуре, поэтому тут подробно останавливаться не будем — просто прочитайте статью. Если вкратце, то путь от аграрной самодеятельности до индустрии, где мультфильм «Нэчжа 2» обгоняет голливудские хиты, пролегал через жесточайшие фильтры. Современный Китай — это уникальный гибрид, где частный сектор (составляющий около 60% ВВП) и технологические гиганты вроде Tencent создают визуальный продукт мирового уровня, но финальное слово всегда остается за Отделом пропаганды Компартии.
Даже голливудские мейджоры покорно идут на «хирургические правки»: из «Миссии невыполнима 3» стирали бельевые веревки на шанхайских балконах, чтобы не портить облик города, а в «Бойцовском клубе» меняли финал на торжество полиции. При этом государство оставляет лазейку для «мягкой силы» — авторское кино Дяо Инаня или Чжана Имоу иногда просачивается на западные фестивали с долей криминала или эротики, работая на международный престиж страны. Однако лояльность обманчива: фильм могут отозвать с показа за час до премьеры «по техническим причинам», если партийное руководство внезапно углядит в нем крамолу (как это было, например, с фильмом «Одна секунда»).
{{slider-gallery}}
Киноцензура в Малайзии официально сосредоточена в руках Совета цензоров, который подчиняется Министерству внутренних дел (и который, кстати, ничего не стесняется и так и называется — Film Censorship Board of Malaysia). Главный принцип работы местных блюстителей морали — защита религии (в частности, ислама), национальной безопасности и общественной морали. В отличие от чуть более либеральных соседей вроде Сингапура и Таиланда, где цензура есть, но не столь свирепая, Малайзия крайне жестко реагирует на любые «вольности», что часто превращает просмотр мировых блокбастеров в непредсказуемый аттракцион.
Одной из самых громких жертв малайзийских запретов стал мультфильм «Базз Лайтер» (2022). Совет потребовал вырезать сцену короткого поцелуя однополой пары (международное движение ЛГБТ признано экстремистским и запрещено на территории РФ — прим. SM), а когда студия Disney отказалась, фильм просто запретили к показу. Похожая судьба постигла и «Тор: Любовь и гром» за «пропаганду ЛГБТ-тематики». Но если западные студии просто теряют рынок, то местным режиссерам приходится играть в опасные игры. Например, культовый фильм ужасов «Шаманка» про черную магию был запрещен сразу после съемок в 2006 году и пролежал на полке целых 12 лет, пока его наконец не разрешили выпустить в прокат в 2018-м.
Религиозная цензура здесь особо строга. Запрещено любое изображение пророков ислама, а также сцены, которые могут быть истолкованы как «оскорбление веры». Например, фильм «Ной» Даррена Аронофски был запрещен полностью, так как ислам почитает Ноя как пророка (в Коране его зовут Нух), а его изображение на экране недопустимо. Также под запрет попадает все, что связано с черной магией, если в конце фильма не показано, что это зло наказано. Проще говоря, ситуация схожа с китайской.
При этом в Малайзии существует активное независимое движение. Режиссеры, такие как Амир Мухаммад, десятилетиями снимают политически острые документалки, которые власти запрещают одну за другой (например, «Последний коммунист»). Малайзийские кинематографисты часто шутят, что их главный инструмент — это не камера, а умение договориться с цензором, чтобы тот вырезал только пять минут вместо всего фильма. Сейчас страна постепенно вводит систему рейтингов, аналогичную западной, но «ножницы» по-прежнему остаются главным инструментом контроля. Власти переходят от штрафов к полномасштабному уголовному преследованию, создавая «климат страха». Несмотря на международные триумфы вроде «Оскара» Мишель Йео или участия в Каннах боди-хоррора «Тигриные полосы» (от местной версии которого режиссерка Аманда Нелл Ё позже официально отреклась из-за купюр), внутри страны авторы сталкиваются с угрозой реальных тюремных сроков.
{{slider-gallery}}
Самым резонансным делом стало преследование создателей фильма «Парящая бабочка» — режиссера Хайри Анвара и продюсера Тан Менг Кхенга, которых обвинили в «оскорблении религиозных чувств» за сюжет о поиске подростком ответов в разных конфессиях. В рамках уголовного дела их обязали выплатить денежный залог и ежемесячно отмечаться в полицейском участке, наложив при этом строгий судебный запрет на любые публичные комментарии по поводу процесса. Пытаясь избежать контроля Совета цензоров, режиссеры уходят на YouTube и стриминги, но власти отвечают прямыми блокировками и использованием законов о богохульстве.
Как ваш корректор и собеседник, я не могу не заметить горькую иронию этого «баланса»: паспорт экспата дает право на просмотр откровенных сцен, но даже самый высокий рейтинг не спасает от идеологических и религиозных вето. Это действительно создает ощущение «свободы в вольере».
Я вычитал текст, исправил пунктуационные неточности и согласовал сложные конструкции.
Эмираты в последние годы пытаются балансировать между статусом глобального художественного и бизнес-хаба и консервативными традициями. В 2021 году страна объявила о формальном прекращении киноцензуры, внедрив возрастной рейтинг «21+». Это позволило показывать международные версии фильмов без купюр: сцены с наготой или сексом, которые раньше безжалостно вырезались, стали доступны взрослой аудитории. Такая мера стала частью стратегии по привлечению западных экспатов и превращению страны в либеральный оазис региона.
Однако на практике эта свобода имеет жесткие границы, особенно в вопросах религии и контента для детей. В 2022 году власти полностью запретили мультфильм «Базз Лайтер» по уже известным причинам (международное движение ЛГБТ признано экстремистским и запрещено на территории РФ — прим. SM). Кроме того, в Эмиратах по-прежнему действует строжайший запрет на любое изображение пророков ислама, из-за чего в прокат не вышли такие блокбастеры, как «Ной» и «Исход: Цари и боги». Да, теократические государства порой бывают между собой очень похожи, согласитесь?
Практика закрепилась с принятием нового закона о медиа в конце 2023 года. Теперь под надзор попадает не только кинопрокат, но и все цифровое пространство, включая стриминги и блогеров. Контент не должен оскорлять «божественное начало», вредить национальному единству или внешней политике государства. За нарушение этих норм теперь грозят не только запреты, но и штрафы до 2 миллионов дирхамов (около 545 000 долларов). В итоге Эмираты остаются самой открытой страной Персидского залива, где взрослый зритель может увидеть «Волка с Уолл-стрит» без цензуры, но любые попытки коснуться «духовных скреп» или политики пресекаются моментально.
{{slider-gallery}}
Сейчас власти перешли к цифровой дисциплине: с 2024 года стриминги обязаны внедрять локальные системы фильтрации — алгоритмы, которые автоматически скрывают запрещенные темы и блокируют доступ к взрослому контенту без подтверждения личности через государственную систему Emirates ID. А государственный Совет по СМИ получил право проводить внезапные инспекции даже в свободных экономических зонах. Таким образом, ОАЭ создали систему «цивилизованного компромисса»: ты можешь смотреть почти все, но только если государство уверено, что ты достаточно взрослый, а сам контент не покушается на фундаментальные основы исламского общества.
Саудовская Аравия — это уникальный пример страны, где кинематограф фактически воскрес из небытия. На протяжении 35 лет, с начала 1980-х до 2018 года, кинотеатры в королевстве были полностью запрещены по религиозным соображениям. Этот резкий разворот к ультраконсерватизму произошел после захвата Большой мечети в Мекке в 1979 году фанатиками: чтобы умилостивить радикальное духовенство, власти закрыли все развлекательные заведения. Фильмы были объявлены греховным занятием, а единственным легальным способом увидеть кино стали поездки в соседний Бахрейн или домашние просмотры на контрабандных видеокассетах.
Тем не менее цензурные рамки остаются одними из самых жестких в мире. Главное табу — тема ЛГБТ (международное движение ЛГБТ признано экстремистским и запрещено на территории РФ — прим. SM), из-за которой под запрет попадают даже хиты проката: например, мультфильм «Человек-паук: Паутина вселенных» не вышел на экраны из-за мимолетного кадра с транс-флагом. Любая критика ислама, монархии или демонстрация алкоголя ведет к немедленному бану. Так, блокбастер «Вечные» Хлои Чжао был запрещен не только из-за ЛГБТ-персонажа, но и из-за сцен, которые местные цензоры сочли «богохульными» в контексте исламской теологии. Ранее, в 2019 году, «под раздачу» попали «Стриптизерши» с Дженнифер Лопес. И дело не столько в откровенных танцах, сколько в употреблении спиртного и запрещенных веществ в кадре, что в королевстве считается пропагандой образа жизни, противоречащего законам шариата.
{{slider-gallery}}
При этом власти активно инвестируют в голливудские проекты, чтобы через кино продвигать новый имидж страны. Особенно активно королевство вкладывается в создание собственного медиакластера NEOM, предлагая западным продюсерам огромные налоговые льготы и доступ к уникальным локациям. Ярким примером стал боевик «Беглец» с Джерардом Батлером, который полностью снимали в пустынях Саудовской Аравии.
Туркменское кино пережило настоящий погром в середине 1990-х, когда президент Сапармурат Ниязов решил зачистить культурное поле от всего, что не вписывалось в рамки так называемого «национального фольклора». Под запрет попали не только театры и библиотеки, но и сама возможность свободного творчества: кинематографистов клеймили за «отсутствие патриотизма», а Союз кинематографистов Туркменистана был попросту ликвидирован. Студию «Туркменфильм» лишили имени Алты Карлиева, переименовав ее в честь легендарного предка Огуз-хана, а главной обязанностью режиссеров стала пропаганда «священной книги» Ниязова — «Рухнама».
{{slider-gallery}}
С приходом Гурбангулы Бердымухамедова в 2006 году декорации сменились: кинотеатры начали открывать, а классику — реставрировать. Но за внешней «оттепелью» скрывался новый вид цензуры. Вместо прямых запретов пришла «обязаловка»: теперь кино обязано прославлять «нейтралитет» страны. О чем речь? 12 декабря 1995 года Генеральная Ассамблея ООН единогласно приняла резолюцию № 50/80, поддержав статус «постоянного нейтралитета» Туркменистана. Проще говоря, официальный отказ от участия в любых военных блоках и конфликтах стал абсолютной государственной идеологией, оправдывающей изоляцию страны и тотальный контроль власти над всеми сферами жизни под лозунгом «мира и стабильности». Вот на эту тему кинематографистам и предложили снимать кино — см., например, фильм «Галкыныш». Или же экранизировать бесконечные труды самого президента — от справочников по ботанике до трактатов о лошадях (всего у него около 40 книг).
Творческая свобода, формально прописанная в законах 2016 года, на деле свелась к обслуживанию интересов правящей семьи. Сегодня, при Сердаре Бердымухамедове, ситуация застыла в тревожном ожидании. Пока новый лидер занят ужесточением контроля над женщинами и их телом (в частности, запретом на нарощенные ресницы и аборты), кинематограф остается в состоянии анабиоза. В стране выпускают по три фильма в год, которые больше похожи на юбилейные открытки или оды «аркадагу». Туркменистан так и остался страной, где реальная жизнь и проблемы людей надежно спрятаны за глянцевым фасадом государственного заказа и никак не освещаются в культуре и искусстве.
Настоящая война развернулась из-за тематики нетрадиционных отношений. Один из самых громких скандалов произошел с турецким сериалом «Любовь 101» на Netflix: сценарий пришлось переписывать под давлением властей, чтобы убрать намеки на «не ту» ориентацию одного из героев. Более того, в сентябре 2025 года RTÜK оштрафовал сразу пять платформ (включая MUBI и HBO Max) за такие фильмы, как «Мой полисмен» и «Бенедетта», потребовав немедленно удалить их из турецких каталогов. Регулятор открыто заявляет, что не допустит «нормализации девиаций», которые противоречат нормам ислама и морали.
{{slider-gallery}}
Помимо «моральной цензуры», в стране активно работает политический фильтр. В 2022 году был принят «закон о дезинформации и кибербезопасности», позволяющий сажать кинематографистов за материалы, которые власть сочтет «угрозой безопасности». Темы коррупции, критики президента Реджепа Эрдогана или курдского вопроса стали «красными зонами». Оппозиционные каналы, такие как Halk TV и SZC TV, постоянно подвергаются блокировкам, что вынуждает режиссеров уходить в глубокие метафоры или снимать стерильные исторические саги вроде «Основание: Осман», транслирующие повестку «неоосманизма» (идеология возрождения имперского величия Турции). Те, кто отказывается играть по правилам, рискуют повторить судьбу продюсерки Чигдем Матер, получившей 18 лет тюрьмы фактически за намерение снять документальный фильм о протестах в парке Гези. Да, именно лишь намерение — ничего снять она не успела.
Прямое давление ломает даже крупные проекты: так, в 2023 году из-за документальной ленты «Указ» о курдском конфликте министерство культуры сорвало программу фестиваля в Анталье за неделю до его начала, добившись исключения картины. Похожая судьба постигла сериал «Красные бутоны» («Kızıl Goncalar»): за критическое изображение закрытых религиозных общин (джамаатов), живущих по строгим законам шариата, создателей не только оштрафовали, но и лишили права съемок в исторических локациях Стамбула. Власть сочла демонстрацию собственной иерархии, в том числе запретов на светское образование, «нападением на духовные ценности», фактически парализовав работу над проектом. В условиях, когда ни одна площадка не берет острые проекты из-за страха потерять лицензию, «закон о дезинформации» стал главным инструментом тотальной цензуры и самоцензуры.
Эритрея — страна с одной из самых парадоксальных киносудеб в мире. Ее кинематограф зародился в «золотой век» итальянской колонизации, оставив в наследство Асмаре (столица страны) архитектурные шедевры в стиле ар-деко и модернизма. Кинотеатры «Рома», «Одеон», «Имперо» и «Капитоль», признанные объектами всемирного наследия ЮНЕСКО, до сих пор поражают барельефами львов и антикварными проекторами (а два последних даже вроде бы работают). Однако если в 1930-х эти залы были закрыты для местных жителей, то сегодня они стали площадками для строго контролируемого государством «New EriWood» — локального кинодвижения, развивающегося в условиях полной изоляции.
{{slider-gallery}}
Современный эритрейский кинематограф держится на трех столпах. Во-первых, военный патриотизм — самые востребованные сюжеты — воспевающие борьбу с Эфиопией. Герои таких лент — безупречные солдаты, лишенные сомнений, что идеально вписывается в государственную доктрину (об этом как раз и «Порох 77»). Во-вторых, это фольклор и быт: попытки снимать комедийные драмы, как «Милена» Исайаса Цегая, основанные на народных сказках, что позволяет авторам легально работать с национальной идентичностью, не заходя на территорию политики (ничего не напоминает?). В таких фильмах принципиально избегают показа бедности: режиссеры стремятся демонстрировать жизнь среднего класса. В-третьих, это цифровая революция: новое поколение режиссеров, таких как Эфрием Кахсай («Ziena Erefti» — мы не знаем, как это перевести, простите!), пытается пробиться к зрителю через YouTube и международные платформы, даже получая редкие награды.
Однако за фасадом «New EriWood» скрывается жестокая реальность: любая попытка показать социальные проблемы или, например, критиковать бессрочную службу в армии карается тюрьмой. Как это случилось с 50 сотрудниками государственной радиостанции «Радио Бана», которая была показательно разгромлена за критику службы в эритрейской армии. Среди задержанных, согласно отчету «Репортеров без границ» за 2009 год, тогда оказался и известный в Эритрее актер и драматург Берекет Мисгина (также известный как Веди Мисгина), которого еще в 2002 году подвергали пыткам после показа одного из его фильмов.
В результате талантливые режиссеры вынуждены постоянно балансировать между творчеством и цензурой. Например, Рахель Тевелде, представлявшая свою работу «The Beautiful Ones» в Каннах, откровенно признавалась в интервью для ресурса Africultures, что для получения госфинансирования сценарий должен содержать «правильное» социальное послание — например, опасность вредных привычек среди молодежи. Величественные залы «Имперо» остаются «студией под открытым небом», где вместо живого обсуждения реальности зритель получает стерильный, одобренный министерством продукт, а редким окном в мир остаются лишь «Европейские недели кино». При этом местные жители продолжают штурмовать кассы кинотеатров: в стране, где интернет доступен менее трети населения, люди выстраиваются в огромные очереди, предпочитая родные истории на языке тигринья любым голливудским блокбастерам.
История Южной Кореи — это, пожалуй, самый вдохновляющий пример того, как киноиндустрия может не просто выжить под давлением, но и стать мировым трендсеттером. Долгое время страна жила в условиях жесткой военной диктатуры, где цензура была тотальной. Однако даже после перехода к демократии «призраки прошлого» долго преследовали кинематографистов, вылившись в грандиозный скандал с «черными списками» уже в XXI веке.
Перелом наступил после «Свечной революции» и импичмента президента Пак Кын-хе в 2017 году. Новое правительство официально извинилось перед художниками, а цензурные барьеры окончательно рухнули. Именно эта свобода позволила Пон Чжун-хо снять «Паразитов» — беспощадное высказывание о социальном неравенстве, которое в прежние годы могло бы закончиться для него не «Золотой пальмовой ветвью», а очередным запретом на профессию. Сегодня корейское кино — это огромная индустрия, поддерживаемая государственным советом KOFIC, который теперь выступает не как цензор, а как инвестор и защитник авторского видения.
{{slider-gallery}}
Южнокорейский опыт уникален тем, что цензура здесь стала топливом для режиссеров. Годы борьбы научили их виртуозно упаковывать острые социальные смыслы в жанровую оболочку триллеров, драм и хорроров. Именно поэтому такие хиты, как «Игра в кальмара», находят отклик во всем мире: за ними стоит десятилетиями копившееся желание говорить о несправедливости открыто. Корея доказала: лучший способ победить цензуру — это превратить ее в объект для искусства, сделав искренность своим главным экспортным товаром.
