Зумеры, границы и бордюр у Iggy Pub: все, что вы хотели знать про поколение, но боялись спросить
Их называют ленивыми, холодными, глупыми и слишком ранимыми... Эрна Асатрян по просьбе SETTERS Media разобрала четыре самых ходовых обвинения против зумеров, сверилась с цифрами и выяснила, что часть из них придется признать.
Их называют ленивыми, холодными, глупыми и слишком ранимыми... Эрна Асатрян по просьбе SETTERS Media разобрала четыре самых ходовых обвинения против зумеров, сверилась с цифрами и выяснила, что часть из них придется признать.
Мне 26, и по году рождения меня принято записывать в зумеры. Но я, как неправильная пчела, делаю неправильный мед: меня вырастили бумеры. Первые рабочие годы я провела рядом с ними и унаследовала привычки, которые у ровесников считаются странными. Например, цитировать «Семнадцать мгновений весны». Поэтому как шахматный партнер я мало кого могу заинтересовать. Ровесники в этот момент проверяют телефон. Так что я медленно и уверенно занимаю нишу «зиллениалов»: по паспорту зумер, по манерам чей-то старший начальник вахтового отдела.
Зато эта двойная оптика полезна: поколение видно и изнутри, и снаружи. А снаружи оно выглядит как самый обсуждаемый подсудимый десятилетия. Любая лента устроена одинаково: «зумеры опять», «зумеры изобрели», «зумеры совсем обнаглели». Читая очередной мем про себя, чувствуешь себя героем тупого анекдота, в котором тебе не дали слова. Я не понимаю, в какой момент личные границы и желание комфорта сделали нас персонами нон грата. Поэтому слово я беру сама. Четыре обвинения, по одному на главу: работа, личная жизнь, отдых и чувства. Из защитников у меня только статистика: она ни за кого не пристрастна.
Глава 1. «Батракан»
Сначала оговорка, чтобы меня не записали в лентяи: я работаю, да. А теперь про батракана. Это герой нейросетевого сериала про безымянный офис ООО «Слоп», который в соцсетях называют «конторкой». Сотрудники этой конторы «бередят бурмалду», получают премии кукишами и боятся попасться на глаза Куканоиду. Каждый ролик — один рабочий день: пришел на смену, «отшабашил», пошел домой ждать следующей. Батракан в этой вселенной — рядовой сотрудник без имени и лица, и само слово, как нетрудно догадаться, происходит от «батрака». Куканоид — тот, после чьего визита никто не проронит ни слова. Все это смешно ровно до того момента, когда кто-то может узнать собственный офис. Язык у конторки выдуманный, а тревоги настоящие: обезличенность, решения сверху без объяснений, страх перед проверкой. Мы смеемся не над батраканом. Мы смеемся над собой в его положении. И заодно над теми, кто возводит такое положение в добродетель: отвечает на сообщения в воскресенье в десять вечера, называет коллектив семьей и искренне считает, что должность и есть он сам.
Нашим родителям жизнь была расписана заранее: детский сад по квоте, институт, распределение, работа. Мы вышли в эпоху большой неопределенности. На журфаке нам обещали, что после выпуска мы разойдемся по лучшим международным медиа. Мой выпуск пришелся на 2022 год, и Vogue, Tatler, Esquire и Netflix нас с распростертыми объятиями уже не ждали. Институт медиа в тот момент, казалось, совсем умер. В курилке журфака мы впервые услышали слова «ставка по ипотеке» и «проценты» и прикинули на коленке: чтобы купить квартиру в Москве, придется брать долг лет на пятьдесят. Зарплата в сорок тысяч на подработках считалась: «Ничего себе, ты работаешь не за бумажку с отзывом от руководителя». С тех пор прошло четыре года. Квартиры и машины у меня нет.
Потом я решила проверить, не драматизировали ли мы в курилке, и нашла расчеты посерьезнее. Эксперты уже все посчитали: при зарплате в 50 тысяч рублей и условии, что откладывается весь заработок, на квартиру в новостройке придется копить 84 года, при 100 тысячах — 41 год. Ипотека тоже не выручает: чтобы в 2026 году в Москве одобрили кредит даже на однушку, нужно зарабатывать в 2,3 раза больше средней зарплаты по столице, а рыночная ставка в марте держалась около 20% годовых.
Выходит, в курилке мы паниковали, но не зря.
Зачем упахиваться ради того, что еще не факт, что у тебя будет? Именно это старшие называют ленью. Цифры говорят другое. По данным Deloitte, только 6% зумеров называют главной карьерной целью руководящую должность, но возможность учиться и расти входит в тройку причин, по которым они выбирают работодателя, сразу после баланса работы и жизни и карьерного роста. Это не поколение, которое не хочет работать. Это поколение, которое не хочет работать ради приписки «старший» к должности, которая появится лет через десять, если появится вообще. Если вдуматься, спор тут не о труде, а о том, что за него полагается. Для поколения моих начальников работа была обменом: ты отдаешь годы, тебе возвращают статус, стабильность, жилье. Для нас обмен сломался на этапе «возвращают». И когда одна сторона перестала получать обещанное, трудно требовать от нее прежнего пыла. Это не бунт, а пересмотр условий сделки. Отсюда и рабочие границы: выключенный телефон на выходных, тайм-менеджмент, который позволяет закрыть задачи за отведенный день. В крайне редких и крайне важных случаях я отвечаю на рабочие сообщения в выходные и после семи вечера, так что моя граница — не стена, а калитка. Про пофигизм речи нет: от переработок никому не становится лучше: ни нервной системе, ни кошельку.
Я сталкивалась с разными людьми в разные периоды рабочей жизни, и обобщать не стану: были те, кто горел делом и никого не мучил, были те, кто честно выгорел. Но один типаж встречался достаточно часто, чтобы дать ему имя. Главным качеством таких коллег было не терпение, а «терпильство». Они спокойно принимали сверхработу, которая падает внезапно и не входит в круг обязанностей, спокойно проживали повышенные тона и ругань, спокойно «прожевывали» все подряд, пока в какой-то момент не иссыхали, потому что порочный круг не заканчивался. Зачем мне вторая семья, если меня устраивает собственная, настоящая? Мы поступаем иначе: если что-то не нравится, мы говорим, пишем, а на худой конец увольняемся. Правда, надо признать, говорить «уволюсь» проще тем, у кого есть куда уйти.
Глава 2. «Секс, котики ирок-н-ролл без пива»
Начну с пива, потому что название главы придется отчасти взять назад. Да, пьем мы меньше.
По данным ВЦИОМ, 48% россиян вообще не употребляют алкоголь, а потребление на человека в России снизилось с 8,8 литра в 2021 году до 7,8 в 2025-м. Но среди самих зумеров, по данным того же ВЦИОМ, пиво предпочитают 27%, вино — 13%, а водку почти никто, всего 1%. Так что «без пива» — художественное преувеличение. Пиво мы пьем, только без водки и огурчика. Мой бокал белого сухого, выходит, принадлежит к 13%, а это меньшинство.
Мне рассказывали и рассказывают про безудержные нулевые, как в постель подавали с коктейлем и «Маргариту». «Стрелка», DJ Грув, расцвет MTV: для нас это архаизмы, которые тщетно пытаются воскресить. Мы живем в турбулентное время, где опора под ногами условная, и напиваться до потери ориентации как-то не тянет. Клубы и «Маргариту» мы оставляем мастерам нулевых. Мы за healthy lifestyle, и кофе-рейвы с утра — это тоже круто. Хотя на самом деле танцевать мы не бросили, мы выбрали другие адреса. Одна из наших точек притяжения — ДК «Кристалл»: бывший ликероводочный завод в Лефортово, превратившийся в одну из самых обсуждаемых культурных площадок города, где проходят рейвы, иммерсивные спектакли и фестивали. Площадка сделала ставку именно на нас, и ирония тут сама просится в заголовок: поколение, которое обвиняют в трезвости, танцует на месте, где раньше разливали.
Но лучшая иллюстрация — Iggy Pub. Культовое место неподалеку от ГИТИСа, точка притяжения творческих людей: нетрудно догадаться, кого там встретишь. Я тоже там бываю. И каждое лето вижу одну картину: молодые ребята и девчонки приходят, чтобы постоять, поговорить и сесть на тот самый бордюр, а не напиться и оторваться. Если это упадок нравов, то очень душевный. Есть и прозаическая причина. Я работаю в кино и с кино, поэтому ко мне пачками приходят приглашения на премьеры и спектакли, и посреди этого инфошума нужно выбрать то, после чего не вздохнешь: «Ну, блин, жаль, что я не остался дома». Мы не отказались от вечеринок. Мы подняли планку тому, что называем вечеринкой.
Теперь про секс, и здесь честность для колонки опасна, потому что придется признавать. Институт Кинси опросил 2373 человека от 18 до 29 лет: почти каждый пятый никогда не состоял в отношениях, а у трети не было ни одного партнера за последние три месяца. Исследователи назвали это «сексуальной рецессией». Миф вовсе-то и не миф. Но важная деталь: интерес к сексу при этом сохраняется. Один из участников исследования объяснил, что люди реже знакомятся вживую. Мне, ветерану сайтов знакомств и всех этих экспериментальных похождений, под этим подписываться не больно.
Выходит, не «не хотим», а «не получается».
И единого зумера при этом не существует. Спрашивать, спят ли зумеры, — все равно что сравнивать, прости господи, Алена Делона и Анатолия Вассермана и делать выводы о мужчинах. Молодой человек Р., с которым мы разговорились на сайте знакомств, 24 года, считает секс одним из главных занятий и отказываться от него не собирается. А моя знакомая А., 23 года, опыта не имеет и не торопится: хочет, чтобы все было правильно, не спеша, с человеком, в которого влюблена. Два полюса одного поколения. Мне казалось, что отличительная черта нашего поколения — справки: мы переживаем за здоровье, и разговор об анализах для нас — нормальная часть знакомства. Но тот же Институт Кинси сообщает, что многие зумеры никогда не сдавали анализы на ИППП. Получается, справки — особенность не поколения, а моей компании.
Глава 3. «Как мы отдыхаем»
Самое обидное обвинение. Выглядит так: молодежь приросла к экрану, читать не умеет, думать не хочет, а весь отдых сводится к рилсам. Начну с книг. В феврале 2026 года «ЛитРес» и НАФИ опросили 1200 россиян старше 14 лет, и оказалось, что 51% зумеров читают больше часа в день — это самый высокий показатель среди всех поколений. Для честности добавлю, что 64% читающих зумеров признались, что бросали книги недочитанными, чаще всего из-за нехватки времени и скучного сюжета.
Книгу, которая нас не держит, мы бросаем без чувства вины. Это тоже граница. Вечер за книгой выберу и я, и моя лучшая подруга Наташа П., когда выбор стоит между «очередной непонятной вечеринкой» и диваном.
Теперь про то, куда мы ходим. Если верить исследованию Colizeum Agency (опросили более 5 тысяч человек), главным критерием выбора места для досуга 79% респондентов назвали атмосферу, и она обогнала даже цену и техническое оснащение; кофейни, книжные и компьютерные клубы стали ключевыми социальными пространствами. Из путешествий мы выбираем не пляж, а экскурсии. Но самая удивительная мода последних лет — театр. В Москве сейчас стало жутко модно ходить в театр, и я этому рада. В «А39», молодой и чудесный театральный проект, основой которого стали выпускники ГИТИСа, иногда и вовсе не пробраться. Как и в «Озеро», на чьи спектакли, по свидетельствам подписчиков, билеты раскупают так быстро, что многие не успевали посетить ни одного. Как и в пространство «Внутри»: зал вмещает около ста зрителей, а билеты на самые популярные спектакли уходят за считаные минуты.
Поверхностная ли это мода или за ней что-то стоит — вопрос третий. Любая мода начинается с фотографии, а через год остается тот, кому понравилось. Но то, что именно театр, а не клуб с бутылками, стал способом быть в тренде, говорит о нас больше, чем десяток опросов. Сейчас, чтобы быть в тренде, нужно быть культурно образованным: читать, интересоваться, знать, на кого идешь. А позеров с книжками, которые их только фотографируют, мы спихиваем с этого корабля.
И все же с отдыхом у нас сложнее, чем кажется. По данным Ipsos, зумеры сильнее других поколений переживают о том, как проводят свободное время: половина из них, решив расслабиться, тревожится, что потратила время впустую. Вот вам и «ленивое» поколение: у него даже досуг проходит с чувством вины за непродуктивность. Мы не бездельники, мы люди, которые не умеют отдыхать, не отчитавшись за это перед собой. То, что раньше называлось «поехать на природу в старый дом», у нас теперь «избинг». Слово новое, смысл старый: сбежать из города к печке и чайнику. Нам глубоко все равно, что со стороны это выглядит странно. Каждая эпоха придумывала свое название желанию отдохнуть и не обязана согласовывать его с предыдущей. А если мы и сидим в телефонах, то так же, как предыдущие поколения сидели у телевизора: никто же не писал колонок про бумеров, приросших к дивану.
Глава 4. «Границы»
Слово «граница» за последние годы пережило судьбу слова «токсичный»: сначала оно что-то объясняло, потом стало мемом, теперь им ругаются. Ранимость, хрупкость, «снежинки». Удобный набор слов, чтобы не разбираться, о чем вообще речь. Старшим было проще: границы им не требовались, их роль выполняло молчаливое «терпи».
Люди, которые не договаривались о границах, никуда не делись, они просто не называли это так. Мы называем. Получается неуклюже и порой смешно, но это первая попытка поколения, которому с детства объясняли, что про личное говорить неприлично.
Первые попытки всегда выглядят нелепо. Здесь мне хочется быть справедливой и к тем, кто нас критикует. В мире, где рабочий день растягивается, а чат с коллегами не закрывается никогда, граница действительно превращается в способ выжить. А способ выжить легко принять за каприз, особенно если сам выживал по другим правилам. Слово «граница» не придумывали, чтобы ничего не делать. Его придумали, чтобы что-то делать и не перегореть.
И последнее. Нас обвиняют в том же, в чем обвиняли всех: молодые не так одеваются, не то слушают и не так живут. Бумеры слушали рок-н-ролл под вздохи родителей, миллениалов стыдили за ипотеку и тосты с авокадо, и каждое поколение искренне верило, что именно с ним мир испортился. Мы тоже стареем. Я уже ловлю себя на том, что смотрю на поколение альфа теми же вытаращенными глазами, какими на нас смотрели старшие, когда мы заговорили на языке мемов. И приговоров им выносить не хочу и не буду. Моя граница, как я уже признавалась, калитка. А граница вообще оказалась не забором, а бордюром у Iggy Pub: на нем можно сидеть, через него можно перешагнуть, и никто не просит предъявить справку. Хотя в моем кругу, как мы выяснили, справку, возможно, и попросят.
