Самара 2026-го — это не только Жигулевские горы и бесконечная набережная, но и эпицентр нового институционального бума. Пока филиал Третьяковки и частные площадки делят культурное влияние, старейшая независимая галерея города «Виктория» переживает масштабную перезагрузку. После реконструкции пространство буквально «вышло» к Волге, превратившись в открытый культурный хаб с мастерскими, кофейней и книжным, который помогала запускать команда казанской «Смены».
SETTERS Media встретились с куратором и новым директором «Виктории» Сергеем Баландиным, чтобы обсудить, почему современному художнику в Самаре важнее уметь жечь костры, чем писать философские трактаты. В интервью — о стратегии крота, иррациональном начале, гоголевских чертях на периферии империи и о том, зачем накрывать экран ноутбука бабушкиной салфеткой.
{{slider-gallery}}
— Прошло роскошное открытие, по поводу которого мы собрались. Какова глобальная идея новой «Виктории»? Как вы видите это пространство как кураторский проект?
— Попробую коснуться и архитектуры, и содержательной части. Главный посыл, который галерея транслирует городу и стране: между человеком и искусством нет границ. Это выражено в самой архитектуре — отсутствии барьеров между набережной и выставочными залами. Посетитель заходит внутрь и беспрепятственно «течет» по пространству.
Важной частью стали мастерские. Мы хотели, чтобы и художники, и горожане могли почувствовать себя авторами. Что касается большой выставки «Самое красивое место, где я когда-либо был», открывшейся сейчас, — мы стремимся к сложному диалогу человека с окружающей средой, природой и контекстом. Это столкновение глобального и локального: когда самарские авторы соседствуют с мировыми звездами. Это разговор о важности личной инициативы в национальной и мировой культуре. Человек из провинции может и должен становиться значимым художником.
{{slider-gallery}}
— Безусловно, понятие «провинция» в искусстве сегодня практически исчезло.
— Да, мы следуем общему тренду, но осознанно поддерживаем его не только на словах. Например, в проекте Анастасии Альбокриновой «Заговор тополей» куратор призвала художников из Тюмени, Екатеринбурга, Москвы и Петербурга осмыслить судьбу тополей, росших рядом с галереей. Они были срублены коммунальными службами в 2023 году, когда мы только закрылись на реконструкцию
В рамках этого цикла прошла выставка Анны Комаровой «Хора», где тополиные ветки распустились прямо в залах — это выглядело как чудо. Сейчас идет проект «НИИ Собачьих дел», где установлены антенны, улавливающие «голоса деревьев». Это паранаучная история, но нам важно верить, что место разговаривает с нами. Все наши проекты так или иначе посвящены диалогу с местной «почвой».
{{slider-gallery}}
— Если смотреть на открытие как на завершение одного этапа и начало другого, то как бы вы их охарактеризовали?
— Этап, который начинается сейчас, готовился годами. Мы планомерно расширялись: сначала в 2020 году добавили пространство Victoria Underground для локальных экспериментов и лектория. Сейчас случился качественный скачок. Раньше вход был со стороны тихой улицы Алексея Толстого, а теперь он выходит на набережную. Мы видим огромный приток людей. Они заходят не специально «на искусство», а заглядывают во время променада.
Мы становимся не просто художественным, а полноценным культурным центром. Чашка кофе, книжный магазин, детская студия — все это тоже часть общей культуры. Важна сама атмосфера: человек находится в цивилизованном месте, общается с друзьями, работает или отдыхает. Это формат большого гуманистического досуга.
— Одновременно с открытием у вас произошла смена ролей. Теперь вы в качестве директора, а не куратора, отвечаете за все — от планирования сезона до бытовых вопросов вроде, не дай Бог, текущей крыши. Как вы примеряете на себя эту новую должность?
— Смена ролей — это большая ответственность и безусловная точка роста. Произошел важный переход из чисто творческого, в чем-то даже «безответственного» состояния в деловое русло. Раньше я мог позволить себе полностью погрузиться в концепцию выставки, а теперь я — представитель всей галереи, человек, который буквально отвечает за ее благополучие, развитие и жизнеспособность.
Это огромная дистанция: от куратора, создающего миры, до руководителя, который должен следить за всем — вплоть до технического состояния здания. Но я бы не назвал это отказом от творчества, скорее это его масштабирование. Теперь моим главным кураторским проектом становится сама институция.
Конечно, в одиночку такой объем вытянуть невозможно. Моя команда выросла почти в пять раз по сравнению с тем камерным составом, который был у нас раньше. Мы всегда работали узким кругом, где каждый брал на себя больше, чем прописано в трудовом договоре — это один из столпов нашей идентичности. И сейчас, когда задачи стали в разы сложнее, этот принцип взаимовыручки нас спасает.
Да, в этом году еще идут мои личные кураторские проекты, но я все чаще выступаю в них как координатор. Моя новая роль — быть медиатором между творческими идеями и их физическим воплощением.
— Планируете ли вы растить новые кадры?
— Это острая необходимость. В Самаре кураторов — «полтора землекопа», хотя институциональная среда развивается бурно: открылись филиал Третьяковки, частные площадки вроде «ЗИМ Галереи» и Space 13, активно живет «ВолгаФест». Есть огромный спрос на специалистов, умеющих балансировать между качественным интеллектуальным продуктом и популярным форматом для широкой аудитории. Мы планируем развивать «Самарскую школу авангарда» для художников и кураторов. Нам критически нужны люди в штат.
{{slider-gallery}}
— Как бы вы вообще описали специфику самарского искусства? Есть ли у местной сцены характерные черты?
— У Самары есть важная географическая особенность — отсутствие моста через Волгу в черте города. Другой берег — это дикая, альтернативная жизнь. Ширяевская биеннале, старейшая в России, не случайно проводилась именно в деревне, в заповеднике. Это своего рода заколдованная утопия.
Я люблю говорить, что самарская культура нацелена не на окультуривание, а на «раскультуривание» человека. Это необходимость жечь костры, слушать ночные шорохи. Отсюда в нашем искусстве силен мистицизм, шаманские настроения и иррациональное начало. Даже молодые художники, работающие с цифрой, сохраняют этот «самарский сюрреализм» или «метафизику». Это близко к специфическому гедонизму: когда ты просто сидишь в шортах на пляже с бутылкой лимонада — это небогатый, но очень свободный отдых. Искусство здесь часто рождается по принципу «из дров и палок», как ответ на дикую среду.
Помню, как один немецкий художник, приехав к нам на Ширяевскую биеннале, неделю прожил в спартанских условиях в деревне. И в итоге создал комикс о том, как за это время полностью отвык от бытового комфорта и теперь обычная душевая лейка кажется ему пугающим вурдалаком, который хочет его съесть. Это очень точный образ. В этом иррациональном начале, в этом «самарском сюрреализме» и заложена наша главная сила.
— Кого из местных художников важно знать современному зрителю?
— На текущей выставке представлена Дарья Емельянова — она уже востребована в Москве, участвовала во многих резиденциях. Алексей Журавлев — мультидисциплинарный автор: график, керамист, видеохудожник. Его персональная выставка была в ММОМА. С 2023 года мы представляем на ярмарках Яну Арбузову — виртуозного живописца, работающего в стиле ироничного коллажа. Один из самых любопытных авторов самарской сцены — Александр Филимонов. Его работы — это всегда виртуозное балансирование между повседневностью и магией. Например, он воспроизводит современный ноутбук в кропотливой мозаичной технике и накрывает его экран вязаной салфеткой макраме — той самой, из мира наших бабушек. И в этом жесте мгновенно считывается нечто сакральное: салфетка превращается в оберег, а технологичный гаджет становится объектом домашнего культа. Это очень точное попадание в наш культурный код, где новые технологии соединяются с иррациональным началом и попыткой защитить свое личное пространство понятными, «ламповыми» вещами.
{{slider-gallery}}
— Кажется, юмор — это вообще объединяющая черта самарского искусства.
— Если анализировать художественную карту страны, то в Москве сложилась мощная, исторически преемственная философская школа. Московский концептуализм, имена Бориса Гройса и многих других теоретиков — это своего рода интеллектуальный фундамент, который десятилетиями «нагревал» столичную арт-сцену. Поэтому московское искусство очень выверенное, герметичное и статусное; вокруг него можно собирать научные конференции. Оно работает через интеллект, через строгое соответствие мировым институциональным стандартам. Региональная школа, напротив, не так богата кабинетной философией — просто потому, что в провинции «Бахтины вдоль дорог не жили». Но регионы живут другим умом — «задним», если хотите. Мы живем смехом, фольклором и очень живым, подчас абсурдным юмором.
Я вижу в этом прямую параллель с Николаем Гоголем. Он ведь тоже приехал в холодный, рациональный Петербург с самой окраины империи и начал рассказывать там странные, смешные и пугающие сказки про чертей и утопленников. Этот «провинциальный сюрреализм», рождающийся на периферии, свойственен и Самаре.
— Какие планы у галереи по капитализации художников и участию в ярмарках?
— Ярмарки для нас — история скорее имиджевая и поддерживающая. Арт-рынка в регионах практически нет, торжествует «салон». Поэтому нам важно продвигать авторов, которые не боятся экспериментировать.
С открытием мастерских (керамической, шелкографической) мы запускаем программу арт-резиденций. Мы дадим художникам — и местным, и приезжим — инструменты, которых в Самаре раньше не было. Например, художественной шелкографии в области почти нет. Также планируем продолжать выставочные обмены.
{{slider-gallery}}
— Книжный магазин в галерее создан при поддержке казанской «Смены». Есть ли у вас видение единой культурной карты Поволжья?
— Процесс объединения уже идет. Мы давно дружим со «Сменой», делали взаимные выставочные проекты в Казани и Самаре. Сотрудничаем с нижегородской студией «Тихая». Это живое общение, которое перерастает в совместные идеи. Мы ждем предложений от «Смены» по выставкам на следующий год.
— Будет ли «Виктория» заниматься архивацией и созданием коллекции самарского искусства?
— Эта работа уже ведется. С 2021 года у нас действует архив, мы сотрудничаем с сетью RAAN (архив Музея «Гараж»). Загружаем туда документы, связанные с историей галереи и местными именами. Недавно заархивировали материалы закрывшегося центра «Нулевая комната». Коллекция у галереи тоже есть, и мы регулярно включаем работы из нее в экспозиции.
Важнейшая часть нашей работы по поддержке локальной сцены — это собственная премия в области самарского современного искусства, которую галерея учредила в 2019 году. Мы ежегодно проводим масштабный мониторинг: отсматриваем все выставки, проекты и инициативы, которые случились в городе за год. Наша задача — отметить не только индивидуальные достижения в персональных проектах, но и работу творческих объединений или кураторских групп, которые создают качественные коллективные высказывания.
При этом мы заложили в премию особую философию. Наш главный приз — это не просто денежная выплата, которую можно потратить на бытовые нужды. Мы следуем принципу, который когда-то сформулировал Лев Толстой: мы даем не рыбу, а «удочку». Победитель получает полностью оплаченную выставку в галерее. Мы берем на себя все расходы по организации, логистике и продвижению, закладываем гонорар автору и помогаем реализовать его идеи на профессиональном уровне.
Это принципиальный момент для мотивации: мы хотим, чтобы художник не просто разово получил признание, а сделал следующий качественный шаг в своей карьере. Мы подстегиваем тех, кто готов преодолевать инерцию, вынимать работы «из стола» и бороться со всеми внешними препятствиями ради того, чтобы диалог со зрителем состоялся. Для нас присутствие человека в профессиональном сообществе и его готовность к публичному действию — это главный критерий успеха.
{{slider-gallery}}
— Какова ваша роль по сравнению с государственными институциями?
— Все зависит от роли личности. Под боком у нас Третьяковка в Самаре — невероятно активная институция. Михаил Савченко инициировал множество проектов («ВолгаФест», Музей Модерна), ставших центрами притяжения. Частные институции, возможно, чуть свободнее в привлечении специалистов, но в Самаре нам повезло с энергичными руководителями во всех сферах.
— И последний вопрос: какой вы видите «Викторию» через 20 лет?
— Я не большой любитель пустых фантазий о далеком будущем. Мне близка стратегия крота: мы, как такие упорные подземные жители, просто роем свою дистанцию. Мы сосредоточены на решении текущих, осязаемых задач, но каждая из них — это шаг в конкретном направлении. За последние годы «Виктория» радикально увеличила количество способов взаимодействия с горожанином: теперь это не только выставки, но и детская студия, мастерские, резиденция, книжный магазин, инклюзивные программы. Моя мечта — чтобы через двадцать лет мы открыли еще десятки таких «интерфейсов»: от театральных до кинопрограмм. Мы должны стать для человека максимально полезным и гибким культурным «гаджетом». И мы продолжим рыть в эту сторону.
