На прошлой неделе ирландский актер Барри Кеоган в рамках пресс-тура к фильму «Острые козырьки: Бессмертный» дал интервью, в котором рассказал, что в последнее время не очень охотно выходит из дома, и вообще не заходит в интернет. Причина — кошмарные комментарии по поводу внешности актера. Редактор культуры SETTERS Media Мария Бессмертная считает, что это интервью, на фоне возобновившейся дискуссии о феномене луксмаксинга (looksmaxxing), очередное свидетельство того, что современная поп-культура полностью отказалась от принципов diversity.
Для начала определимся с терминами. Луксмаксинг, радикальная концепция «прокачки» внешности для преуспевания в жизни, зародилась лет десять назад на форуме инцелов, и вот сейчас попала в «мейнстрим». Для части публики его адепты представляются чем-то вроде очередной субкультуры (так, например, адепты этого движения недавно участвовали в модной неделе в Париже), для других — еще одни фрики из интернета, для третьих (и это самая «грустная» категория) — это ролевые модели.
Внутри сообщества принято разделение на два уровня «апгрейда»: доступный каждому softmaxxing, включающий базовый груминг, правильную осанку и уход за кожей, и опасный hardmaxxing — это пластические операции, филлеры начиная с подросткового возраста и маргинальные практики вроде варварского «bone smashing» — намеренной поломки костей лица ради их «правильного» срастания. Для понимания этого движения важен специфический словарь метрик, где «положительный кантальный наклон» глаз (по-человечески — миндалевидные глаза) и глубоко посаженные «глаза охотника» противопоставляются округлым глазам «жертвы», а четкая линия челюсти — главный фетиш.
По сути, луксмаксинг — это геймификация дисморфофобии в мире, где алгоритмы соцсетей заставляют молодых людей любого гендера воспринимать свои природные данные как системные «баги», требующие исправления. Эта культура отрицает харизму, интеллект, обаяние, сводя ценность личности к чистой геометрии. Внешняя объективация — это их и Новый, и Старый Заветы.
{{slider-gallery}}
Мужское тело и лицо подвергаются сейчас такой же жесткой оценке, от которой женщины пытались освободиться десятилетиями. Мы наблюдаем странный культурный разворот: в то время как феминистская критика успешно (хотя бы в теории) деконструировала объективацию женского тела, мужская внешность стала абсолютно легитимным объектом безжалостного публичного анализа. Почему это стало нормальным? Существует опасная иллюзия, что, поскольку мужчины исторически обладали властью, их объективация — это своего рода «восстановительное правосудие» или просто безобидная забава. Конечно, это не так.
А ведь еще пару лет назад казалось, что квоты на репрезентацию, идея diversity, понимание того, что публичное обсуждение чужой внешности — это верх дурновкусия, были непоколебимым фундаментом индустрии развлечений. Сегодня мы наблюдаем, как этот фундамент дает глубокие трещины под давлением экономических кризисов, «усталости от повестки» и правого поворота в глобальной политике. От массовых увольнений DEI-офицеров в голливудских студиях до возвращения к стандартам красоты эпохи нулевых — поп-культура 2026 года проводит радикальную ревизию своих ценностей. Это, разумеется, касается и того, как мы обсуждаем известных людей.
При этом было бы лукавством считать, что до эпохи TikTok звезды жили в вакууме обожания. В 90-е и нулевые публичное «препарирование» внешности было едва ли не главным топливом для индустрии: таблоиды вроде National Enquirer или The Sun строили тиражи на крупноплановых снимках целлюлита, неудачного макияжа или «поплывшего» овала лица звезд. Но тогда этот харассмент был институциональным — он исходил сверху вниз, от профессиональных папарацци и желтых редакторов к пассивному читателю. Обсуждение внешности Криса Пратта или Рене Зеллвегер происходило на страницах журналов, которые можно было закрыть. Сегодня же агрессия демократизировалась и стала повсеместной. Если раньше звезду «разбирали на части» таблоиды раз в неделю, то теперь это делает анонимный пользователь в комментариях под каждым постом 24 на 7.
{{slider-gallery}}
Инклюзивность, хочешь не хочешь, как маркетинговая стратегия банкротится на наших глазах, и на руинах разнообразия строится новая культура, которая как раз гораздо ближе к эстетике 90-х и нулевых — более жестокая, менее чуткая к чувствам меньшинств, но предельно сфокусированная на визуальном совершенстве и коммерческой эффективности. Мы больше не хотим быть «разными» в глазах корпораций; мы хотим быть либо безупречными, либо незаметными.
Не говоря уже о том, что соцсети превратили внешность в геймифицированный ресурс. Они приучили нас к тому, что любое изображение — это товар, который можно оценить по шкале от 1 до 10. В этом пространстве нет места для «харизмы» или «индивидуальности» — параметров, которые нельзя измерить фильтром или линейкой. Случай Кеогана пугает именно потому, что он — один из самых талантливых артистов своего поколения. Если даже его талант не может защитить, то на что тогда надеяться остальным?
