Валерия Курмак защитила кандидатскую по противоаварийному управлению энергосистемами, шесть лет работала инженером, а потом резко сменила карьерную траекторию: ушла из электроэнергетики в UX-исследования и поступила в институт «Стрелки». Вскоре после выпуска она стала специализироваться на инклюзии и создала большой гайдлайн по цифровой доступности для Сбера. А в 2021 году, вдохновившись перспективами бигтеха, присоединилась к «Яндексу» и стала директором по технологиям для общества. Теперь Курмак адаптирует сервисы компании для людей с ограниченными возможностями здоровья и рассказывает, почему доступная среда — необходимость.
По просьбе редакции героиня A-list 2025, экс-директор московской «Ночлежки» Дарья Байбакова поговорила с Валерией о том, для чего бизнесу устойчивое развитие, почему важно менять восприятие нормы и как спасать людей, даже если они тебя об этом не просят.
Инклюзия — это когда любой человек включен в любые процессы. Это создание такой среды, в которой каждый получает возможность быть ее частью. Например, сегодня в мире появляется все больше предметов, подходящих и левшам, и правшам, — те же ножницы, которые многие видели в «Икее». А у 8% мужчин и 0,5% женщин в мире есть дальтонизм — генетическая особенность, при которой людям сложно различать зеленый и красный. Для них создаются светофоры с определенной последовательностью сигналов, чтобы человек мог понять, какой цвет горит.
Вообще, по образованию я инженер-электроэнергетик и шесть лет занималась противоаварийным управлением. Но мой путь в инклюзии начался с того, что я много лет участвовала в создании детской программы на Международном открытом книжном фестивале, который когда-то проходил в Центральном доме художника, и на ярмарке non/fiction. Тогда я обратила внимание, что среда не адаптирована для детей, — и до сих пор часто слышу от коллег, что им требуются маршруты без лестниц или признаки доступности на картах для родителей, которые хотят пойти в торговый центр и быть уверенными, что там есть пеленальная комната. Так что я начала исследовать, как город адаптирован для детей и родителей, — а там оказался один шаг до работы с людьми с инвалидностью, потому что их потребности во многом пересекаются (например, по части тротуаров). И вот здесь нащупалось удовольствие от проектирования нового мира.
Чаще всего компании проектируют пространства и создают сервисы для основной части аудитории, забывая об экстремальных ситуациях. При этом существуют не только постоянные ограничения, но и временные. Есть статистика, по которой здоровый человек проводит примерно 11 лет своей жизни именно в них. Например, можно сломать руку — и у вас будут все те же самые потребности, что и у человека с инвалидностью. Так что, создавая что-то для людей с постоянными ограничениями, мы закрываем огромное количество пользовательских сценариев, в которых оказываются все.
Я, как человек, который неожиданно собрал самый разнообразный опыт, тоже это заметила. Недавно у меня снизился слух, и теперь я ношу слуховой аппарат, а еще у меня есть маленький ребенок — в общем, я активный пользователь доступной среды, которая должна быть, но на моем пути встречается нечасто. Когда обсуждаю с предпринимателями свои переживания по поводу того, что я оказываюсь исключенной из жизни из-за таких особенностей, то часто слышу аргумент: «Ну подобных людей немного. А мы вот, знаете, ориентируемся на основную аудиторию». Как-то мы с ребенком зашли в кофейню, где не было пеленального столика, и я говорю: «Все отлично, только вот негде поменять подгузник». Мне ответили просто: «На таких гостей у нас не рассчитано».
Чаще всего инклюзия звучит как некоторая нагрузка, которую бизнес не хочет на себя брать
Вообще, есть термин purple pound (дословно «фиолетовый фунт»), который был придуман в Британии. Он как раз про те деньги, которые бизнес недополучает от того, что он недоступен. Это классический парадокс курицы и яйца: в кафе не приходят люди с ограниченными возможностями здоровья, потому, что их мало, или потому, что среда не адаптирована? Честно говоря, не знаю.
Я могла бы говорить, что инклюзия много принесет бизнесу, но мне ближе идея, что есть некий уровень развития всех нас. Владельцы ресторанов делают пространства красивыми, потому что им самим хочется находиться в таком пространстве: закупают посуду, цветы. И да, можно обойтись без них. Но будет ли там так же уютно? Наверное, нет. Мне кажется, что адаптация среды — это примерно про то же. Хочется жить с пониманием, что сможешь ходить в те же рестораны и пользоваться теми же сервисами, даже если жизненные обстоятельства изменятся. Когда каждый поймет, что он создает реальность для себя завтрашнего, потому что с возрастом теряется зрение, слух, ухудшается моторика, мир вокруг станет таким, в котором мы все захотим жить.
Да. И в целом размер аудитории гораздо больше, чем может показаться. По официальной статистике, в России около 12 млн людей с инвалидностью. Но мы провели в «Яндексе» собственное исследование: посмотрели, какие настройки доступности включены почти у 100 млн пользователей. Получилось, что у 51% есть хотя бы одна настройка Accessibility: у одних — масштабирование шрифтов, у других — темная тема или монохромный режим в наушниках (когда аудиопоток идет только в одно ухо). Мы были очень удивлены: оказалось, инклюзивной средой в цифровом мире пользуется каждый второй.
Я вообще, честно говоря, не в курсе возможностей, которые есть у браузеров по части доступности. Сразу подумала про своих родителей: надо с ними тоже этим поделиться
Я отвечаю за то, как «Яндекс» использует технологии во благо обществу, а также являюсь директором по устойчивому развитию. Отвечаю за довольно широкий пул проектов: моя команда занимается тремя основными направлениями.
Первое — это благотворительность. У нас в компании есть фонд «Помощь рядом», внутри которого существует несколько программ: например, помощи с поездками, товарами, разными цифровыми решениями, рекламой и трудоустройством. Чтобы все это обеспечивать, сформировали отдельную команду, занимающуюся фандрайзингом. В основном он построен на механике округления. Когда вы едете в такси и, например, поездка стоит 370 руб., то можете округлить сумму до 50 — 30 руб. пойдет на благотворительность. Также есть вариант оформить регулярные пожертвования: выбирать фиксированную сумму, которая будет автоматически списываться со счета при каждом заказе.
Второе направление, с создания которого я, собственно, и оказалась в «Яндексе», — это инклюзия. Тут команда адаптирует наши сервисы и использует технологии, которые есть внутри компании, чтобы делать жизнь людей с инвалидностью более самостоятельной.
Еще я отвечаю за направление экологии и чрезвычайных ситуаций. Например, мы помогали, когда недавно случилось затопление в Дагестане и произошел разлив мазута в Анапе.
Изначально термин ESG и концепция устойчивого развития появилась на Западе. Первая буква в нем расшифровывается как Environmental, то есть экология или окружающая среда, потому что если мы разрушим мир вокруг себя, то после будет бессмысленно спасать людей. Дальше идет Social — общество — и Governance, взаимодействие с разного рода организациями, в том числе с государством.
Если говорить про нашу реальность, то, конечно же, вне зависимости от экономической ситуации, важно сохранять экологическое направление. Это база, и здесь не стоит вопрос, заниматься им или нет. Плюс, если посмотреть на промышленные организации, можно увидеть, что чем более экологична компания, тем для нее это выгоднее, потому что очень часто такие инициативы связаны с экономией. Мы тоже проводили исследования и обнаружили, что при использовании умного дома экономится около 12% электроэнергии. Я не могу сказать, что там все радужно и прекрасно: чтобы начать экономить, нужно сначала вложиться в создание какой-то инфраструктуры. Но тем не менее.
Для нас не стоит вопрос, делать или не делать, и с другими направлениями устойчивого развития. Доступность — базовое свойство сервисов. Мы идем дальше: пару лет назад обучили Алису распознавать голоса людей с нарушениями речи, а сейчас развиваем концепцию системного создания и адаптации контента. Представьте, что во всей физической среде появились пандусы — примерно такие же решения мы создаем с помощью браузера. Например, теперь можно включить субтитры на пяти самых распространенных хостингах или попросить искусственный интеллект описать картинку. А в апреле мы запустили перевод на ясный язык — стандарт, который позволяет людям с ментальными и когнитивными особенностями лучше понимать тексты. Для меня это настоящая магия технологий.
Продуктовая команда, которая занимается фандрайзингом для фонда «Помощь рядом», состоит из 12 человек. В прошлом году в результате работы ребят нам удалось вместе с пользователями собрать почти 70 млн руб. Еще 130 млн руб. доложил «Яндекс».
Абсолютно точно могу сказать, что искусственный интеллект коснулся всех. Практически любой проект, связанный с инклюзией, тоже использует его: например, недавно мы обучили нейросеть Алису AI определять по фотографиям на «Яндекс. Картах», есть ли у места доступный вход. Это позволило увеличить количество организаций с такой разметкой на 30%. И вообще, все, что связано с искусственным интеллектом, дает большие возможности для людей с инвалидностью, потому что с помощью компьютерного зрения можно понимать, что происходит вокруг.
Второй тренд — все, что связано с медициной. В Центре технологий для общества «Облака» создали проект, который позволяет анализировать МРТ-снимки мозга и выявлять детский церебральный паралич на ранних стадиях. Туда тоже хорошо интегрируется искусственный интеллект.
Еще одна тенденция, достаточно внезапная, — трудоустройство людей с инвалидностью. Недавно коллеги ездили на какую-то очередную конференцию и рассказали, что появилось много региональных НКО, которые начали этим заниматься. Мы тоже внесли в тренд свой вклад: в прошлом году гранты на трудоустройство у нас были пилотной программой, а сейчас уже перешли в категорию постоянных.
Когда я только увлеклась темой инклюзии, то, наверное, как очень многие, видела за этим высокую материю — спасение людей. А дальше столкнулась с рутиной — с тем, что нужно находить ресурсы, ходить на встречи, ставить тикеты. Никакого вдохновения — только ежедневная работа. Инклюзия не приносит больших денег, и для многих людей в компании непонятно, зачем ей заниматься. В итоге ты каждый день сталкиваешься с обесцениванием, и на психологическом уровне бывает сложно восстанавливаться.
Для этого важно внутри самой себя иметь ответ на вопрос, ради чего это все. Но когда я говорила себе, что занимаюсь инклюзией для спасения людей, то ждала от них какой-то минимальной благодарности, а получала потребительское отношение: у вас вот тут недоделано, вы мне должны, то-се, пятое-десятое.
Но вообще-то, меня никто не просил никого спасать. Поэтому я пришла к осознанию, что хочу создать мир, в котором у всех есть равные возможности, а дальше уже ответственность человека — выходить из дома или не выходить, учиться или нет.
Сейчас придумала для себя новый смысл: решила, что все, что я делаю, создает в мире красоту. Возможность доехать до больницы с помощью наших программ для человека, который болен раком, — это красота жизни. Вариант использовать станцию с Алисой для ребенка с особенностями речи — тоже.
Для меня стало важным изменение культуры внутри компании. Некоторое время назад идея, что мы для нескольких тысяч незрячих что-то сделаем, оставалась непонятной. Зачем направлять ресурсы на маленькую аудиторию? Но в прошлом году в День цифровой доступности Тигран (речь о Тигране Худавердяне, генеральном директоре «Яндекса» с марта 2022 года. — Прим. ред.) написал, что хотя он инклюзивными сервисами не пользуется, но гордится тем, как мы используем технологии во благо обществу.
Второй любимый пример. Как-то раз мой слабовидящий коллега написал в корпоративном канале любителей плавания, что хочет переплыть Волгу в ширину. Там проходило целое спортивное соревнование, и ему нужен был партнер. В итоге он проплыл в связке — это тоже про трансформацию культуры и то, что люди делают что-то не только вовне, но и внутри компании. Для меня самое сильное — что можно изменить отношение, восприятие и понятие нормы.
У нас сейчас около 40 человек. И с одной стороны, они и правда отличаются от других сотрудников: это люди, которые не побежали делать карьеру в бизнесовой части, несмотря на то что там больше возможностей. Для них точно имеют значение смыслы. Но они все еще похожи на яндексоидов и являются сильными и емкими специалистами.
Для меня, как руководителя команды, еще важнее иметь таких супермощных профессионалов, потому что число проектов, которые мы делаем, несопоставимо с количеством людей. Человек должен уметь приоритизировать свою работу, ежедневные задачи, быстро схватывать новые инструменты и уметь выделять среди всего этого потока время на то, чтобы расти. И это, честно, непросто и часто приводит к выгоранию. Были ситуации, когда ко мне приходили и говорили: либо я сейчас сделаю перерыв на несколько месяцев и выдохну, либо уйду насовсем.
Если говорить про человека, то это Сатья Наделла, руководитель Microsoft. Меня потрясло, что когда он пришел в компанию, то первое, что сделал, — раздал всем книгу «Ненасильственное общение». Мне кажется, это как раз про изменение культуры и коммуникации. И то, что компания делает в части инклюзии, конечно, тоже невероятно.
Еще в последнее время меня невероятно увлекает идея нейроинтерфейсов. Может быть, вы видели штуку, которую сделал Илон Маск вместе с Neuralink: человек с помощью чипа в голове управлял рукой. Это один из кейсов, который меня вдохновил. Второй — про то, что недавно кто-то оцифровал мозг мухе и теперь она живет в компьютере, что-то там делает, ест, летает. У меня есть ощущение, что будущее — там. Страшно представлять, что наши дети будут жить с чипом в голове, но в то же время я понимаю, что интерфейс взаимодействия нашего тела с цифровой реальностью сейчас неэффективен. Клавиатура, мышка — это костыль, и в будущем мы будем иначе контактировать с цифровым миром. Как — не знаю, но мне очень интересно.
А к чему бы мне хотелось прийти в России вскоре? Сегодня на рынке благотворительности сильно не хватает умения оценивать свой социальный эффект и собирать данные — даже мы начали системно этим заниматься только в прошлом году. Так что через пять — десять лет хотелось бы оказаться в точке, когда НКО научатся это делать.
